Гусеница

Гусеница на инфернальном балу

Когда я со стаканчиком березового сока устроился на открытой террасе гармишского дома, взору моему открылось зрелище приятных снежных гор и дремлющих долин, а с городских улиц донеслось цоканье - незримая за ворохом сгорбленных крыш двигалась лошадь. Я знал, что ее вывела погулять одна из тех длинноногих пастушек, которые даже в самую суровую зиму не покрывают смертельно-опасных колен гнетущей драпировкой мехов. То же самое происходило и сто лет тому назад - и двести лет, и в одиннадцатом веке продвигалось дело все тем же чередом - и в восьмом веке выводила девушка погулять свою добрую лошадь, обходила вокруг крепостных валов, даря острозубую улыбку стенам и камням, сверкающим стеклам витрин в углублении закутков, роскошным саням, быстролетным воздушным шарам и терпеливым работникам молота и кирки, чьи блестящие каски поднимались над краешками колодцев, чтобы, как июньские бабочки, встретились и затеяли хоровод воздушные над бордюрами и крышками люков поцелуи да лобзания.

Еще я видел человека - мужчину, одетого не по погоде в легкое пальто. Он шел вдоль ручья, защищая непокрытую голову от дуновений суровой зимы стареньким зонтом - аляповатейший персонаж, но что еще удивительнее, он тащил за собою на поводке крупного варана. Тот сопел, страдая от внутреннего конфликта авторитета, и тянул в противоположную сторону - к замерзшей воде, где в толстом льду около застылой коряги серел полувсплывший еще с осени человеческий труп. Это зрелище и мягкий снег, благодаря которому все звуки гасились и город погружался в камерное предчувствие какого-то большого, радостного события, все это было многообещающим, как утро в самом начале жизни.

Но под покрывалом охлажденной легкости была видна бренная тягостность, словно бы силы и энергии каждого дома, каждого фонарного столба, да каждого живого и неживого существа стекали вниз, вниз, но не проходили землю насквозь, а замирали дрожащим студенистым осадком по затемнениям подвальных этажей, слякотились в тенях за винными бочонками, пускали пузыри, на которые глядела ошалелая чумная крыса, чувствовавшая, как шерсть на спине у нее от сего зрелища становится дыбом.

Вещи же, чьими невольными эманациями преисполнялись подземелья, обретали минутную легкость - им представлялось, что в их природе есть способность к полету среди заоблачных высот. Действительно - в минутном порыве лучшего побуждения астронавигация давалась почти без усилий, казалось, что это и есть желанный путь, перспектива которого обещала освобождение. Но они ошибались, принимая это самое легкое и лежащее на поверхности за неизбежное, а права была тяжелая, безнадежная слизь, продавливавшая самую себя сквозь капилляры земной коры в мятежном устремлении к онтологическим низам. Как бы высоко вы ни поднялись, как бы легко это вам ни далось и насколько правильным ни казалось, рано или поздно потребуется изнурительный труд, основы техники которого придется позаимствовать у слепых кротов и алмазных головок сверхмассивного бура.

Я знал, что это так, потому что своими глазами узрел зевы голодной пустоты, языки хаоса и рычащие шеи исчадий субгравитонного ада - в водопаде их лексики, состоящей из молчания, существует негласный договор, сговор призыва и магнетизма, и на протяженностях субгравитонных струн, как на паутине, содрогаются, претерпевая странные пищеварительные процессы, капли живых существ, которые в поисках черного хода вслепую пробивались сквозь непроглядный мрак. Морды инфернальных змей оборачиваются навстречу гостю тоннеля, на некоторых написано неблаговоление судьбы - они сухи, тонки, почти незримы, как черные скелеты в темноте; другие увлажнены соками - вокруг их губ блестят тысячелетние отложения, язык вылетает наружу с заметным усилием, ведь упругие массы полупереваренных останков не позволяют разогнаться до рабочих скоростей, тянут обратно в глотку. Из-за пленки скользких потеков стены тоннеля местами кажутся влажными, хотя на самом деле это не так: во-первых, они не влажные, а во-вторых, их нет.

В ответ на эти мои размышления из дома донесся протяжный вой - занимая несколько октав в разных диапазонах, он на секунду полностью заглушил не только магнитные, звуковые и световые, но и когнитивные колебания окружающей среды, вызвав специфический эффект полного помутнения. Этим многозначительным и информационно сверхнасыщенным воем Донна Анна деликатно призывала меня проследовать внутрь, чтобы принять участие в совместном дидактическом мероприятии.

На дне мраморной ванны, достаточно просторной для того, чтобы в ней могло уместиться от двух до трех купающихся Суккубов, не считая суккубопоклонника, сейчас бесхитростно кувыркалась розовая гусеница. Она только что соскользнула с отвесной стенки, по коей раз за разом отваживалась предпринимать путешествие наверх. Я давно приметил это необычное животное, появлявшееся в часы между купаниями. Вероятно, оно пережидало наводнение в тайных закутках водосточной трубы, откуда всякий раз карабкалось на свет, и не боялось ни губительного жара, ни ароматических солей, ни едкого чистящего вещества. Что ждало гусеницу здесь наверху? Мир был неласков и неприветлив, а если бы она однажды доползла до верхнего края ванны, то едва ли нашелся бы кто-нибудь, кто объявил гусенице, что гордится ею, а сама она осталась бы одна - балансирующая и мокрая на сквозняке между двух пропастей. Не лучше ли было бы сдаться и с чувством невыразимого упокоения отдаться потоку, преодолеть стремление свое к призрачным высотам и сосредоточиться на узкой трубе?

Донна Анна подтолкнула гусеницу когтем и сказала:

-Посмотрите на гусеницу, поведение которой весьма человечно. Ибо так же, как человек, ползет она наверх, затем скользит вниз и рано или поздно оказывается в трубе. Чаще всего она обустраивает гнездо, реже - изъявляет готовность оспаривать свой статус, но едва ли в ее картине мира есть место представлению о том, что кто-то другой, взирая на эти передвижения из совершенно иной топологии, видит всю ванну целиком.

-Я, - продолжала она, перегнувшись через край ванны, - вижу существование всех форм жизни неотделимым от конструкции террариума, созданного силою прокреативного помысла или взгляда. И потому не важно, использую ли я мои крылья, чтобы летать, или ударяю копытом по вселенной, чтобы ее разрушить; куда важнее ясность моего доброго совета: не расходуй времени жизни твоей, о существо, на безрезультатные актробатические трюки, а отправляйся в ад и не тяни с этим.

Сказано - сделано. Донна Анна вытянулась и повернула рукоятку, открывая путь воде, стихийное шипение которой наполнило ванный покой той деловитой плотностью, свойственной барственному белому шуму. Поток воды подхватил колеблющуюся гусеницу, потащил к зияющей дыре, закружил вокруг, а затем резко бросил - отступил, оставив тварь в зыбкой невесомости над бездной. Эта дверь за нею оставалась приоткрытой, пока Донна Анна, следившая за маленькой человеческой трагедией свысока, не закупорила отверстие пробкой.

Я обратил внимание на то, как красиво выглядела Донна Анна в эти минуты - изящно перегнувшаяся через край, выразительно распростершая зловещие крылья, отставившая копыто и приподнявшая сладострастный круп, а хвостом описавшая пред брошенными в пот зеркалами сложную печать из трех дуг и одной спирали. Я положил ладонь в основание хвоста и прислонился к пылающему бедру, с силою толкнул вперед - тело на мгновенье подалось навстречу, изготовляясь к прыжку, после чего Донна Анна дельфином скользнула в воду. Мне оставалось только одно - последовать за ней.

Вода - удивительно податливая или конформная, то есть сообразующаяся с формой субстанция. В природе же мира творения все формы воды наделены симпатической связью, что превращает воду в великолепный проводник. Все дело в особой топологии влажной среды - если вы входите в дождь, то тот пропустит вас в любое пространство и время, появившись в коем, вы появитесь все из того же дождя. Сходным образом связаны и источники, реки, озера, даже неприметные, но тем не менее живописные лужи. Наскребите воды хотя бы с наперсток - и перед вами приоткроются пороги бесчисленных переходов того лабиринта, хитросплетения которого, многократно повторяя и искажая картину каналов Небесной Калькутты, устремляются к колодцу пустоты.

Эта вода была подчеркнуто холодна, но прогрелась, восприняв знойные вибрации совершенного тела. Что касается миловидных копытец Донны Анны, то от соприкосновения с ними вода стремительно переходила в газообразное состояние, одновременно с этим превращаясь в лед, что влекло за собой атипичное вскипание вещества - взбешенные осколки вместе с ледяными пузырями носились во глубине адского котла, грохоча о стены его и взрываясь ослепительными брызгами, как стайки среброкрылых бабочек-океанид.

Таким образом, к тому моменту, когда к нашему купанию присоединилась Донна Мариам, вода претерпела расщепление на два сосуществующих состояния - состояния льда и пара, которые возлежали тесно сплетясь и прижавшись друг к дружке животами.

-Поехали. - Остроумно прокомментировала происходящее Донна Анна.

-Следующая остановка - дискотека. - Согласилась с ней Донна Мариам, положившая копыто на мое плечо. Я улыбнулся, сочтя эти слова шуткой или иносказанием, потому что какая же дискотека в аду, но, как выяснилось, Суккубы говорили правду. Купальня по мере нагрева трансформировалась - сначала наметилась модификация цветов и звуков, так, например, мраморная ванна переоформилась в перепачканный копотью чугунный чан, шопот струящейся воды разбился на отрывки, которые напоминали азбуку Морзе, а приглушенно звучавшая ария Лепорелло съехала в сторону, как скатерть, если ее потянуть за один из краев. Затем музыку заволокло студенистым налетом, как жабры аквариумной рыбки, если ту накормить несвежим мясом, налет обрел массу, набряк, тускло засиял и внезапно расцвел новым ритмом.

Я почувствовал, что котел опрокидывается, и подумал, что сейчас окажусь мокрый на каменном полу - ощущение не из приятных. Однако, цепкие когти живо выдернули меня из минутного замешательства.

-Постарайся не зевать. - Серьезно обратилась ко мне Донна Анна. Она непоколебимо стояла на ходившем ходуном полу и я не замедлил положить ладонь на ее талию. Другую ладонь я опустил на копыто Донны Мариам, которая находилась под воздействием неведомых правил поведения на дискотеке и с видимой непринужденностью закинула ногу на мое плечо.

Каково же было мое удивление, когда, балансируя между двумя Суккубами и стараясь разглядеть что-то в едком цветном тумане, который содрогался в такт музыке и составлял с той одно целое, я приметил в одном из световых кругов танцующую гусеницу. Нет никакого сомнения в том, что это была наша давняя знакомая, однако выглядела она нынче куда достойнее и прям таки излучала праздничное настроение. Будучи двух метров в холке, гусеница кружилась и мощным хвостом, с кончика которого летели струи слизи, буквально расчищала круг - другие танцоры с ужимками и хохотом разбегались, а некоторые, комично раскачиваясь, падали навзничь да так и продолжали танцевать - лежа на спине.

Донна Анна, заметившая этот интерес к гусенице, ущипнула меня в бок. Затем она щелкнула зубами и сказала:

-Не смотри на нее. Она прибыла раньше нас и это дает ей тактическое преимущество.

-Мы можем поставить ее на место в случае чего, но тогда бал закончится скандалом. - Добавила Донна Мариам.

-Скандалом и резней. - Уточнила Донна Анна. Ее глаза подернулись приятной пленкой мечтательности.

-Впредь постараюсь смотреть мимо гусеницы. - Пообещал я, давая понять, что, может быть, забудусь и еще дам повод к резне. Удовлетворенные подобным ответом Суккубы принялись отчаянно прыгать и, виляя бедрами, грохотать копытами не в такт рокочущей мелодии. Так, пританцовывая, мы очутились неподалеку от помоста, на котором орудовал диск-жокей - его роль выполняла калькуттская модница. Девушка была полуодета в особую модификацию традиционного сарафана, представлявшую собой замысловатое плетение из тончайших металлических нитей, блеск которых был почти невидим на фоне сверкавшей от пота темной кожи. Остроту ее мерно вздрагивавшей груди подчерикивали алмазные башенки на сосках. Мне объяснили, что должность диск-жокея является переходящей, как награда за фурор, который производит обитательница Калькутты.

Девушка на помосте, раскружившись, взмахнула рукавами, если так можно назвать те драгоценные обручи и нити, что украшали ее запястья. От ладоней отделились неясные поначалу чернильно-черные формы, которые сочетали в себе музыкальность с живописностью. Из переливающихся языков выделились птицы, рыбы и несколько стай млекопитающих - среди них были дикие кабаны, которые с визгом принялись носиться прямо по головам танцующих, тем самым вызывая среди тех панику, идущую рука об руку с давкой. Тысячи распаленных тел смешивались, давя друг на друга, подобно кусочкам диковинной мозаики или паззла. Раздались едва различимые сквозь оглушительную музыку звуки стрельбы - над головами танцоров пронеслось несколько быстрых молний, за которыми следовали медлительные шаровые.

Музыкальная затейница внимательно следила за развитием сыгранной темы, покачиваясь и отбивая такт копытцем, затем она скромно улыбнулась и подцепила когтями алмазные башенки - сорвала их с сосков. По груди стекли капли, затем образовались ровные струйки и через секунду два мощных фонтана добела раскаленного молока - потоки разбились на несколько рек, прежде чем хлынуть на разгоряченные танцем головы, плечи и животы. Подвижная толпа встретила освежающие и питательные капли искренней овацией - навстречу молоку раскрывались пасти и челюсти самых невероятных конструкций, жгутики и языки, щупальца взлетали и беспорядочно переплетались в темноте. Наконец основная масса молока ударила по головам, сшибая с костей скелета маску мягких тканей. В слизистых потеках челюсти продолжали жадно щелкать, словно, освободившись от покровов, они почувствовали настоящую жажду.

Среди очумело пляшущих скелетов настал звездный час гусеницы - словно пава, ползала она, жирная в жирной среде, скользко шелестя бугристой кожею, на животе своем, на спине и на боках неся неловко налипшие лоскуты - половину чьего-то лица, часть сползшей улыбки, веко, несколько перчаток и даже целокупно отторгнутый кем-то кожный покров. Да и свой собственный покров гусеница не сохранила в первозданной целости - тут и там просвечивали пузыри внутренностей, свисали массивные куски сала вперемешку с неопознанными компонентами органических форм. Гусеница наслаждалась своей липкостью, слепые глазенки ее красноречиво говорили о том, как это хорошо и приятно - не различать своих и чужих органов, не различать, но продолжать веселиться, когда все остальные уже валятся без задних ног.

Я позабыл про осторожность и во все глаза глядел на вальяжную гусеницу - не отвел взгляда и встретился с маленькими злыми глазами. Гусеница на мгновенье застыла, потом с механической неотвратимостью поползла в нашу сторону.

-Не стоило следить за ней. - Поучительно сказала Донна Анна. Я промолчал в ответ и тогда Донна Мариам цокнула языком.

-Ты понимаешь, что твое молчание двусмысленно? Тебе нужно было сказать, "извините за то, что испортил праздник". - Она посмотрела на Донну Анну. Та посмотрела на меня и кивнула. В следующую секунду обе решительно направились навстречу гусенице, зажимая ту с двух сторон в клещи. Когда до истекавшей растворенными внутренностями гусеницы оставалось полсотни футов, они синхронно прыгнули.

Было трудно уследить за движением их когтей. Усевшись на извивавшуюся и тщетно пытавшуюся укусить гусеницу, Донна Анна и Донна Мариам принялись ее драть, наперегонки вытаскивая из зияющих ран булькающие сердца. Хищно выпустившие когти и шипы, заглатывавшие огромные куски дымящейся органики, они не слишком напоминали кротких козочек, что в альпийских горах ласковым йодлером заманивают скалолаза в свое логово, но в душе, конечно, оставались прежними.

Я полагал, что минуты жизни гусеницы были сочтены, однако, когда та была готова испустить дух, Суккубы переглянулись, приняли решение и грациозно спрыгнули с туши. Затем они обернулись к помосту, на котором продолжала крутиться порождавшая формы и питавшая дискотеку молоком калькуттская девица. Та, не останавливаясь, кивнула, давая понять, что не заметила минутной заминки и намерена продолжать праздничные танцы.

-В нашу задачу входило провести линию разграничения, через которую не должна переползти ни одна гусеница, даже если на ее стороне есть тактическое преимущество. Мы вовсе не хотели портить праздника и тем более лишать гусеницу права на заслуженные развлечения. - Объяснила Донна Анна, когда с формальностями было покончено.

-И уж конечно мы не хотели ее съесть. - Заметила Донна Мариам, внимательно посмотрев на меня.

 

См. тж. Великий наперсточник Хаоса - о суккубических тоннелях

и Купальня (Словарь Суккубов)

Дауншифтинг (Словарь Суккубов)

Вибрация (Словарь Суккубов)

Донна Анна

Материалы

Новое

О сайте

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2018