Историчность

Словарь Суккубов

Историчность, (сущ. ж. р.) (мн. ч. историчности), прил. историчный, наделенный историчностью; англ. historicity; нем. Geschichtlichkeit; - комплекс критериев, верифицирующих место феномена в истории, подтверждающих аутентичность и континуальность, в том числе культурного наследия.

Понятие историчности, равно как истории, в общем и целом формируется в XIX в. н. э. и сочетает в себе романтизированные представления современников с попытками изыскания оснований под фэнтезийные теории научных школ того периода.

Концепция историчности, базирующаяся на парадигме линейного времени, оперирует нетрадиционными, контринициатическими понятиями прошлого, настоящего и будущего, связанными последовательностью воображаемого развития. В этом ракурсе документальным подтверждением существования прошлого становится пыльный архив, а будущего - футуристическая фантазия, рожденная утлым сознанием сирот под воздействием оказываемого со стороны общественного договора насилия, которое идет рука об руку с крайней жестокостью.

Примат историчности как критерия, верифицирующего саму экзистенцию, вплотную подводит к пропагандистскому конструкту исторического человека: документированного и потому существующего.

Издревле отмечая неоднозначность проблемы исторической континуальности, исследователи обратили внимание на то, что в контринициатической культуре имеет широкое распространение концепция необходимого следа "личности" в истории.

Как считают эксперты, иллюзия необходимого оглашения или документального свидетельства фактов индивидуального существования в определенном смысле была призвана подменить метаисторическую гомогенность и непрерывность фамильного присутствия, развивающегося в согласии со структурой парадигмы спирали: имеющей условное (соотносимое с условиями яви актуального мира) начало в точке соприкосновения помысла предка с миром формообразования, а конец в ночи национального уничтожения, которое означает переход вслед за предком в отличное от актуальной яви пространство.

Из примата изначального фамильного присутствия вытекает и обретающее популярность непропорциональное значение ложного имени, которое как в исторической перспективе, так и в ракурсе настоящего дня сближается с понятием авторитета и аутентичности.

Суггестия важности исторического следа становится структурным компонентом общего помутнения чувств меры и критериев оценки величин, равно как и перспектив.

"Если бы Иван Филатович родился на хуторе, куда нога человека не ступала, он никогда не написал бы пламенных слоганов для нашей пряничной фабрики. Никто не узнал бы о нем. Никто никогда б не услышал этого светлого имени, чистого, веселого имени - Иван Филатович." - Звучит лейтмотивом индивидуумоцентрированных сентенций.

Но позвольте спросить, что за Иван Филатович?! О чем тут вообще можно говорить? Доколе три миллиарда Иванов Филатовичей не родятся - это останется тем же самым, как если бы они ушли туда, куда они и уйдут - в слив лишнего материала. Смерть учит, что сумбурные и смутные россказни про индивидуумов, которых кто-то не досчитался бы, имеют в основе своей зыбкость искаженных представлений о порядке вещей, который 1) не подразумевает того, что что-то, о чем не знают, в принципе существует; 2) смотрит на сослагательное наклонение так, как гиноморф-убийца с высоты небытийной сложности взирает на одномерные фигурки, измазанные сладким сиропом; 3) делегирует исполнителям совершенно другие приоритеты, бесконечно далекие от кромешной тщеты мельтешащих и ежесекундно отмирающих форм органической жизни, к числу которых принадлежит современный человек.

Представления об исторической континуальности принято аргументированно подтверждать ничем иным, как виртуальным опытом, о котором доподлинно известно только то, что он целиком и полностью сформирован пропагандой, обработке которой подвергается беззащитный младенец в люльке, оторванный от блага инициатической погибели в когтях Колыбельных Демониц.

Это ничто иное, как фальшивый и грубо вмененный "опыт" подтверждает "очевидность" того, что "жившие раньше остались в памяти истории." Но интеллектуальная порядочность требует признать, что никто, никогда и нигде, тем более ни в какой "истории" не остался, а само предположение о том, что "кто-то существовал", не говоря о "существовал близ знакомого нам дискурса, а не то чтобы внутри моей личной солиптической картины", является недоказуемым, противоестественно натянутым допущением.

Отрицание наивной суггестии индивидуального места в истории, в которой находит свое отражение контринициатическая греза о выживании и бессмертии, вплотную подводит к достаточно спорной и трудно понимаемой проблеме эгалитарного отношения к "будущему".

Сегодня достаточно распространен пейоратив интерпретации тезиса "после нас хоть потоп" - негативная установка зачастую подменяет собой попытку взвешенной оценки возможного и виртуального. Однако, при всем желании, трудно было бы усмотреть в предвзятости пейоратива нечто не только логично прослеживаемое, резонное, но и традиционное, ибо как раз "будущее" и является фантазмом контринициатической культуры, а сама формулировка "после нас хоть потоп" - представляет собой выразительный пример невозможного сослагательного наклонения будущего времени.

Если закрыть глаза на саму нелепость понятия "будущего" (которое отсутствует у цивилизации даже в рамках конвенционального, общепринятого ее дискурса, а наличествует только и исключительно в виртуальном пространстве романтического футуризма), то мы с неизбежностью остановимся перед сложным и противоречивым вопросом: речь идет о классическом невозможном выборе. Как бы жгуче не хотелось представлять ситуацию выигрышной, заведомо проигрышный выбор всегда остается проигрышным, а выбор между "личным благом" и "благом общества" - невозможным. Существуют и еще более безобразные формы проигрышного невозможного выбора, которые охотно ставят перед человеком, но касаться их было бы неразумно, как и подходить к краю внешней бездны, где человек традиции рискует слишком многим.

Выводом из взвешенного анализа невозможного выбора резонно становится его отрицание, формирующее собой континуальность идущей рука об руку с эгалитарностью (так же известной как Ignoranz - что с т. з. этимологии означает "сжигающесть") негации любых неравномерностей ложной социокультурной среды. "Мне абсолютно все равно, что будет после меня, потому что кроме меня и моего предка не будет ничего - не будет нигде, кроме пространства нашей актуальной экзистенции. Мне исчерпывающе безразлично, произойдет ли коллапс какого-то конструкта, когда я якобы уйду." - Так отвечает адепт на вызов невозможного вопроса, построенного на ужимках суггестивных идеологий.

Индивидуальная продолжаемость сироты и человека Традиции

Традиция Суккубов предопределяет взвешенность подхода к историчности или исторической континуальности суккубоугодного действия, объясняя, что эффективность малого действия благородного демона на несколько порядков превосходит перспективы ритуального результата всех совокупных индивидуальных и коллективных работ, предпринимаемых человеческим материалом.

Я привыкаю менять вещи и их порядок: шествуя по улице, непременно поправлю покосившийся столбик забора, переложу пылинку справа налево, а когда приду на работу, велю что-нибудь смастерить. Работаю я в мастерской слесарем. Когда я умру, все, что было исправлено, вернется назад, а вся система претерпит коллапс, который уже сейчас согревает душу мою. Что может быть возвышеннее и во всех отношениях лучше моего душевного тепла? Ничто.

История одного праха из архивов Черного Креста

Донна Анна

Материалы

Новое

О сайте

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2018