Донна Изабель

документация по странному делу отца Отто

Архив Ватикана: Из личных записей отца Отто

Сегодня привели на допрос мужика, что пробовал прорваться в ростральный зал, прослышав где-то, что через него, де, любой простолюдин перейдет от этапа подготовки к непосредственному следованию по Пути. Дело в том, что принцип Причала простотою рострального устройства подчас обманчив и вводит неокрепшие умы в соблазн, которому нет ни оправдания, ни прощенья, точно так-же как и всякого рода воровство непростительно, когда золотые монеты никакой видимой силой не охраняются.

Напомню, что ростральный зал полностью чугунен, включая ростры, что будто впаяны в стены его или даже отлиты в единой форме с ним, если бы мастер мог отлить сразу готовое помещение. Правда состоит в том, что по моему поручению зал выдули, но никак не отлили, и выдули его, разумеется, целиком, вместе со всеми судами, приставшими к нему и для входящего в зал вечно стоящими на этом причале, чего нельзя сказать о них самих, ведь корабль проводит на якоре лишь незначительный период между плаваниями. Поскольку в зале продемонстрированы лишь носы кораблей, родилось предание, согласно которому, достаточно запечатлеть поцелуй на устах ростральной красотки, чтобы тотчас последовать по Пути, и периодически находятся смельчаки, пытающиеся сделать подкоп и проникнуть в зал. Излишне указывать на нелепость подобного подхода - подкоп ломающимися ногтями и зубами бессилен, будучи позиционированным как метод проникновения сквозь литой чугунный пол.

Простая и доступная правда непостижима для примитивных умов, склонных верить во всякие сказки, поэтому и неиссякает энтузиазм пытающихся проникнуть туда, куда по-определению нет входа. Непомерное самомнение диктует им считать причал тем местом, где корабли служат, а не где они являются - и являются константами. Они верят, что правду скрывают от них, пряча ключ за спиной, а человек может войти в ростральный зал в каком-то еще виде, нежели в виде тонкой, почти неприметной на фоне богатства других яств, пасты во время трапезы, но пасты, изготовленной не из людей, а из иероглифа "человек".

Ростры и приходской священник

Настоятель одного сельского прихода, будучи уже в почтенном возрасте (на момент описываемых событий ему было 89 лет), стал в проповедях призывать прихожан к отречению от истинной католической веры, о чем стало известно из донесений некоторых из этих самых перепуганных и чувствовавших себя оскорбленными прихожан.

Прибывший на место кардинал убедился в том, что во время воскресного богослужения пастырь обещает прихожанам мужского пола небесных гурий, а что касается женщин, то им он уже в течение более чем полугода запрещал посещать церковь, хотя в начале его падения о подобном еще не заходило речи, и напротив, он, воздействуя на низменные помыслы жен, манипулировал мужчинами, которые прислушивались к тем. Так, одним из пунктов его программы относительно женщин было некое "разоблачение", для чего дьяволопоклонник предлагал избавляться "от избыточных облачений ложной стыдливости", а что под этим понималось, становилось ясно в следующие месяцы, когда несчастные женщины, одурманенные обещаниями святого отца, всерьез обратились с коллективным письмом в Европарламент, и в письме своем изложили не лишенный художественного изящества, но и бесовской сумбурности план "запрета на ношение полос ткани, полностью ноги сокрывающих", тем самым ратуя за отмену юбок.

Занявшись этим делом вплотную, кардинал выпытал у настоятеля по-крупицам правду.

Во-первых, выяснилось, что тот проповедует нарушение обета безбрачия, на что кардинал резонно заметил, что для такого решения должна быть весьма убедительная причина. Этой уловкой он вынудил настоятеля раскрыть карты и тогда стало известно, что этот человек уже давно втайне сожительствует с женщиной, а то и не с одною.

Когда-же кардинал вплотную подошел к вопросу об этих женщинах, настоятель не смущаясь назвал имена нескольких христианских святых, во главе которых находилась сама Богородица, якобы первая сделавшая ему предложение.

Будучи хорошо подкованным в этих делах, кардинал приказал настоятелю отдать приказ его суккубам немедленно появиться, и приготовился отразить нападение дьяволов, которого, однако, не последовало. Тогда кардинал, призвав на помощь нескольких местных жителей, которым пришлось посулить богатую компенсацию, а иначе они идти отказывались, мотивируя это религиозными взглядами, двинулся к месту жительства настоятеля, куда тот эту процессию неохотно впустил.

Дома у настоятеля не обнаружилось ничего, что могло послужить уликой против него, но кардинал, благодаря своему дару убеждения, заставил его показать, откуда появляются суккубы. При виде святого распятия несчастный пастырь указал на голую стену, куда немедленно устремил взгляд кардинал.

Через некоторое время глаза его округлились от удивления, потому что он действительно усмотрел там что-то, а именно, постепенно появляющиеся прямо из стены ростральные фигуры. Вот на такую уловку попался неразумный настоятель. Расследование этого дела позволило установить, что распутные фигуры планировали вступить в брак с целым приходом, для чего им и понадобился "свой" человек, через которого они могли бы увещевать остальных, но прежде всего их главарь и предводитель, демон женского образа желал видеть поруганными устои церкви и внушил настоятелю поистине маниакальную идею о женитьбе, венчании между святым отцом и суккубом.

Пастырь до последнего отказывался признавать, что ему уже не удастся жениться на них, а на костре вел себя некооперативно, полностью отвергая сотрудничество со следствием даже в такой важный момент. К-сожалению, во время разожжения костра, погода испортилась и в тумане дьяволы попытались взять реванш, создав иллюзию для обмана чувств, которая, впрочем, никого не могла ввести в заблуждение.

В тумане вокруг костра появились те самые ростры, как бы для того, чтобы спасти "своего", которому они обманом пообещали покровительство. Пастырь словно бы сошел с горящего костра и по воздуху проследовал к ростре, называвшей себя богопротивным именем "Богородица", которая сложила руки словно бы в знаки любви и покровительства, сопровождавшиеся обманными жестами обещания и колеса законности, что вызвало рев омерзения в толпе и заставило залиться краской некоторых кардиналов.

Затем бесы попытались напустить обман чувств, так словно бы дьявольский пастырь раздвоился и даже расчетверился, подойдя одновременно к каждой из ростр, чтобы изобразить тлетворное совокупление с ними, а затем вместе с приходящими во вращение рострами медленно подняться в воздух.

Истинная католическая вера, к-счастью, помогла нам сохранить самообладание и чары бесов распались, хотя сами они еще долго словно бы кружились в воздухе вместе с пастырями-близнецами словно бы в дьявольском танце, поднимающемся по ненастоящей радуге к несуществовавшей словно бы мандорле в небесах, через иллюзорные края которой словно бы глядели вниз другие дьявольские отродья, источавшие тлетворный свет ложной праведности и решившие таким богохульным образом надругаться над правосудием, но не достигшие своей цели.

Архив Европарламента: Письмо женщин "К проекту закона о запрете нательных драпировок"

Нельзя не рассматривать инициативу французской стороны как позитивное начинание и содружество женщин нашей коммуны будет всемерно поддерживать в Европарламенте запрет на сокрытие интимных частей тела, непреклонно выступая за права современной женщины. Ношение юбок по-праву признано оскорбительным во многих частях света и особенно удручающим может в этой связи считаться сложившееся положение дел в западной Европе, где свободная молодая женщина подвергается принудительному одеванию со стороны патриархально настроенных слоев общества.

Риторика сторонников закрепощения женщины вполне понятна, но тем не менее входит в полное противоречие не только с современными положениями хартии прав человека, но и с чувством собственного достоинства того самого мужчины, вкусы которого, казалось бы, оберегают ярые приверженцы нательных драпировок. Женщина, открыто и честно владеющая своим телом, несомненно возмутится - и ее возмущение трудно назвать надуманным - тем методам, которыми внедряются во многих уголках Европы ценности ложной стыдливости; не говоря об аргументах, звучащих из уст насильников, хотящих предстать в лучшем свете.

Нет нужды подчеркивать, что женщине нет нужды скрывать свой лобок, если, конечно, она не планирует антиобщественные действия. Каждый мужчина и каждая женщина имеет конституционное право на то, чтобы беспрепятственно осмотреть половые органы своего делового партнера, работника сферы услуг, простого прохожего. Наличие злого умысла в мыслях женщины не может быть скрыто ложными покровами стыдливости. Наличие у нее венерических заболеваний или кровотечения не должно становиться предметом преступного сокрытия. В любом случае, все согласны с тем, что кто предупрежден, тот уже вооружен и знает, как повести себя для сохранения чести собственной, своего народа и всей Европы.

Мы совершенно отчетливо понимаем, на какое противодействие в кругах отсталых народных масс натолкнется этот законопроект, но вместе с тем имеем и четко сформулированный порядок введения нового, соответствующего современным условиям, способа освобождения женщин. Ни в коем случае не стоит считать, будто мы огульно, как хотелось бы того некоторым особенно озлобленным оппонентам, заставляем женщину разоблачаться в публичном месте. Если разоблачится только одна женщина, это произведет эффект разорвавшейся бомбы. Вы даже можете обратиться в полицию, сочтя ее действия непристойными. Но когда все увидят новую, открытую женщину, идущую по улицам повсеместно, это не вызовет ни у кого ни малейшего нарекания. Увидев женщину, с подозрительным видом жмущуюся к стенам и скрывающую гениталии, вы позовете службу надзора, поняв, что с этой женщиной что-то серьезно не так. Возможно, она не прошла коррекцию лобка или страдает кровотечениями, или у нее ожирение. А может быть она просто немолода? Так или иначе, скрывать ей приходится то, на что никто не стал бы взирать без известного отвращения, и это показывает, как важна работа по медицинскому освидетельствованию женщины и возрастному контролю участников дорожного и пешеходного движения, равно как и пребывания такой женщины в любом публичном месте.

Несомненно, найдутся "ревнивые" мужья, которые захотят заставить свою женщину, которую они считают полной собственностью, носить если не юбку, то трусы и лифчик. Не для того-ли работают швейные фабрики? Эта ложная, опасная риторика и нет нужды подчеркивать, что только планомерная просветительская работа сможет переубедить этих жестких мужчин.

Конечно-же, в нашу задачу входит, прежде всего, освобождение манекенов, которым тоже не очень-то хотелось носить все эти душные юбки. Что может быть приятнее для глаза, чем грациозный, во всех отношениях милый обнаженный манекен или манекен со снятой юбкой? Все согласятся с нами в том, что именно полураздетый манекен привлечет к любой витрине наибольший интерес. Во времена экономического спада и всемирного кризиса особенно ценно каждое позитивное начинание в сфере торговли и предоставления услуг, направленное на повышение покупательской готовности населения.

Прежде чем разобъется стекло такой витрины, вы успеете почувствовать легкое дуновение сухого ветерка.

Токката

-У меня есть мечта... - Какое-то глубинное сомнение заставило святого отца остановиться на полуслове. Он поправил воротничок, рассеянно глядя поверх голов, пока не встретился глазами со зрителем из лоджии.

Пастырь выглядел хорошо отдохнувшим, насколько может отдохнуть мумия, извлеченная на свет после тысячелетнего сна. Он казался скованным или окаменевшим от прикосновения, может быть не одного, а нескольких прикосновений той силы, касаний которой пытался избегать, инстинктивно подаваясь от них, как от огня, в противоположную сторону.

Зритель в лоджии внимательно слушал слова проповедника, медленно кивая в знак хорошего усвоения их смысла.

-Я видел сон, - с придыханием продолжал тот, - словно я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне. Знаете-ли вы, как хорошо мне было скакать на скакуне среди разлитой в слегка благоухающем воздухе прохладной вольницы? Я встретил коня... в лесу. И оказалось, что он искал меня. Впрочем, это была кобыла.

Проповедник едва заметно подался вперед, чтобы облокотиться на пюпитр, и продолжил:

-Никто не знает, почему работает двигатель внутреннего сгорания. Творец дал нам приборы и изготовил машины, которые Он высек из камня одним умелым движением. И мы благодарны Ему, хотя и не ведаем ни принципов работы, ни причин, по которым Он сделал этот великодушный подарок. Благодаря Его любезности, нам были открыты непостижимые формулы, случайно совпавшие с некоторыми из общих мест устройства, но если все законы природы к следующему утру изменятся, что с того? Какая нам разница, если мы не способны последовательно следить за Его замыслом и в эту самую секунду не можем доказать, что закон природы действительно работает? Мы видим электрическую лампочку и нам не суждено доподлинно узнать, какие тайны скрывает она под стеклом - возможно, никаких и она является не более чем поверхностной голограммой.

-Я начал издалека, чтобы подойти к волнующему таинству. Мы все почитаем древнейший символ - три круга, в соитии которых явлено нам святое копыто...

С этими словами святой отец закатил глаза и описал рукой широкую спираль.

-Зачем Он дал нам двигатель внутреннего сгорания, если не хотел сказать: вы лишены рук и ног или не можете пользоваться ими, как те, которые прикованы тяжкой болезнью к постели, но Я даю вам костыли. Пользуйтесь-же ими и славьте Меня.

-Благодарение и слава! - С жаром пронеслось над рядами. В лоджиях несколько прихожан поднялись со своих мест и вскинули правую руку, приложив левую к сердцу и молитвенно опустив глаза.

-Слава Ему! - Лицо пастыря осветила улыбка, сиявшая несколько секунд и затем сменившаяся озабоченным выражением. - Но разве хочет прикованный к постели инвалид становиться человеком? Тысячу лет я спал и видел сон, но что тысяча лет в исторической перспективе? Ничто.

Он нахмурил лоб и грациозно дотронулся мизинцем до виска, словно делал над собой усилие, чтобы припомнить тезисы.

-Вовнутрь машин Он, быть может, вложил некий огонь, но мы никогда не узнаем правды, и для нас зрелище машинного зала вселенной поистине холодно. Но розовый конь... а точнее говоря, лошадь, имеет горячее сердце. Я не знаю, связано ли это с Творцом и боюсь, что нет.

По лицу святого отца пробежала тень, на мгновение приподнявшая кисею тонкого грима или маску, под которой обнажились натянутые на посеревших костях искаженные страхом черты.

-Но она всегда была там. Ее сердце - это пылающая чаша, источающая амброзию. Нектар блестит на ее коже, как терпкое благовоние, перекипает, но никогда не переливается через край, и в пустоте девственных чащ с достоинством скачет она, разыскивая того, кто отважится пройти сквозь лабиринты неизвестных секторов универсума. Ее движение это Сила, великая Сила...

Он согнулся под грузом невыносимой боли, пока в глазах его, бегавших по аудитории, читалось блаженство, смешанное с ужасом.

-К-сожалению, все, что сотворил Творец, есть великая Слабость. Что такое великая Слабость против великой Силы? Ничто...

С видимым усилием пастырь собрался и расправил плечи.

-Она наставила меня, показав красоту ее Силы, и дала ясность моему взору - рассмотреть среди вас два вида людей, один из которых должен умереть. Меня пытали по дороге сюда. Я знаю, вы боитесь... Не бойтесь, ибо я говорю вам, что пройдете через такие-же испытания и не погибнете, как это сделал я. Посмотрите, я живой!

Обведя ряды торжествующим взглядом, святой отец поправил воротничок, сложил ладони на груди и о чем-то быстро заговорил свистящим шопотом. Неожиданно звуки его молитвы пробудили в каменной церкви целый водопад почти неуловимых звуков и ароматов, сливаясь в тонкую пронзительную нить, в верткую змейку, которая, как плеть, стрекала каждого, разбрызгивая по стенам кровь и слизистые выделения. Послышалось назойливое стрекотание секундомера, наслоение которого на самое себя структурно являлось токкатой.

Отец Отто и Донна Изабель

...-с того самого момента я стала вхожа в христианский храм. - На лице Донны Изабель читалось искреннее наслаждение, какое должно быть знакомо виновнику любого значительного торжества, щеки ее разрумянились, а бездонные глазки заволокло небесной безмятежностью. Затем глаза сузились.

-Отец Отто, - продолжала она своим певучим голосом, - боялся в моем присутствии лгать не только самому себе, но и прихожанам, но я поступила по-настоящему мудро, дав ему совет называть этим Богом меня. С тех пор, глядя прямо перед собой, он зачитывал строки своих обращений, незначительно меняя слова в них, так чтобы значение их не расходилось с данностью, явленной ему в видении, хотя, если быть откровенной, реальность, созданная силой моей магии, оставляла жалкие виды вокруг влачиться, сливаясь в туманную зыбь круговорота, и ничто не было прочным, кроме надежного основания - центра всекосмического порядка, на который отец Отто взирал, шевеля завороженными губами. Лекции его стали приобретать особую терпкость, как немолодое вино, и вместе с тем приходила популярность. Исцелиться от неизлечимого или вымолить смерть - за всей возможной рухлядью собиралась паства, наполняя каменную церковь той давно забытой человеческой массой, в воображении живо воссоздававшей картины дней ушедших, как будто из крестового похода слышались возвращавшихся копыта по улочкам мощеным и среди звучащих кладбищенских теней, где пела птица: "хуит-хуит" на звукоподражаньи слова ее все люди повторяли.

-Но как-же так, - сказал я, в удивлении взглянув на Донну Анну, лобзавшую свою сестру, святую Донну Мариам, - выходит, что Суккубы столь часто смертных избирают для сочетания?

-И да и нет, - жужжанием роя пчелиного ее казался голос, - ведь все это лишь снится нам и нет здесь ни смертного, ни живого, ни того, кому больше не нужно умирать. Есть только дым из адова горнила, кадильницы кузнечной, в который мастер, имени которого я знаю буквы, хорошие делушки мастерит, чтоб нам-же и продать.

-Или подарить. - Уточнила Донна Мариам.

-Да, или подарить нам-же. Одно другому не помеха.

Донна Изабель, к которой мы попали через черные тоннели существ Хаоса, построила отдельную вселенную, живо напоминавшую мир Эллеонерго, с той разницей, что мир Донны Изабель представлял собой островок среди пустоты, сказочный остров блаженных, для обустройства которого она пригласила искуснейших воров, чтобы те позаимствовали детали и украшения бесчисленного множества других космических систем - взяв из одной вот эту плакучую иву вместе с частью берега реки, из другой немного птичьих перьев, из третьей чуть-чуть времени.

Положив горсть времени на ладонь, Донна Изабель располагающе кивнула влюбленному в нее ветру и тот с огромным удовольствием развеял пыль, мерцающую отныне повсеместно. Ликвидная та пыль легла стабильным лоском на весь богатый интерьер, который, как казалось, от дела этого слегка задышал и ожил. Из крошечных зародышей развились пошаговые инструкции для всякого живого и неживого существа, и даже вещество запрыгало, подобно блохе на одной ножке.

-Все это приготовила я для своего лучшего друга - вот он. - Донна Изабель кивнула в сторону ошеломляющей плодово-ягодной поляны, над коей в клубах ароматного кристальнейшего, но тронутого утренней туманной нежностью воздуха парила нечеловеческая фигура в черном. От отца Отто исходило гудение, делавшее его похожим на разгоряченную плотно запертую печь, многие руки его со знанием какого-то противоестественного дела медленно-медленно писали в клубах звенящего зноя бесконечные ряды иерограмм, которым внимали появлявшиеся из ниоткуда стремительные тени, тотчас исчезавшие.

-Похоже, он очень занят. - Резюмировал я.

-Совершенно верно. - Серьезно кивнула Донна Изабель. - Он не в состоянии ответить на ваши вопросы и рассказать свою увлекательную историю, потому что я вознесла его на вершину. Если вы приглядитесь, то заметите, сколько помощников стоит справа и слева от него, а навострив ушки, расслышите чарующее пение.

-Он поставлен во главе организации, созданной нашей великой сестрой. - Объяснила Донна Анна. - Из любви к ней управляет он системою мира, полный безрганичным счастьем, наполненный знанием и сознающий каждый момент, сострадающий каждой пылинке, ведающий путь всякого ручейка в самых забытых глубинах.

-Тем не менее, я сохранила несколько воспоминаний о нем и могу вызвать копию, которая и расскажет все, что вас интересует. - С этими словами Донна Изабель надула щеки и описала перед собой троеперстием сложную печать, которая вспыхнула тяжелым багряным светом и на мгновение приоткрыла порог. Оттуда, из пустоты, к нам вышел отец Отто, человек лет пятидесяти в ризах и кардинальской шапке.

Внимательно оглядев собравшихся, человек сдержанно улыбнулся, при этом вокруг рта у него появилось множество морщинок, как бывает у людей моложавого вида, с измальства привыкших не злоупотреблять мимикой и потому сохранивших гладкость кожи.

-Вы, насколько я могу судить, - обратился он ко мне, - пришли сюда вот с этими двумя барышнями, копыта и крылья которых подсказывают мне, что они состоят в прямом родстве с моей супругой Донной Изабель. Я хорошо изучил и другие части ее тела, но чувство мужской солидарности сейчас остановит меня от того, чтобы ближе осмотреть ваших спутниц. Наверное, вы попросили их отвести вас в так называемую землю блаженных, и тогда через черные тоннели они и привели вас сюда, не так-ли?

Я кивнул, а отец Отто покачал головой и слегка повернулся, чтобы в выгодном ракурсе продемонстрировать жесткую эспаньолку.

-Но эта земля - не совсем обычная земля блаженных, - сказал он, - видите-ли, ее скорее следует называть землей двух блаженных, потому что кроме Донны Изабель и Меня тут никто не живет.

-Понимаю. - Я с уважением сложил руки на груди.

-Вы хотели узнать, что было до того, как я покинул мир людей, в котором был совсем недолго и оказался там по-ошибке?

На этот вопрос я решил не отвечать, и после недолгой паузы, отец Отто продолжил:

-Но разве не интереснее узнать, что было до того, как я попал туда? Впрочем, и я и вы, мы оба прекрасно понимаем, что не сможем вымолвить слова о том, что находится за порогом.

Отец Отто обернулся к черному проходу, из которого вышел за минуту до этого, а не найдя его, с деланым изумлением всплеснул руками.

-Итак, нам остается только жевать, шамкая старческим полным зубов ртом, события неких дней, то-ли давно минувших, то-ли еще нет, разве не так? Вот что вас заинтересует: однажды я молился.

С этими словами отец Отто - великолепный актер и драматург - принялся изображать молитву, для чего упал на колени, да изображал столь живо, что мигом мы оба очутились в холодной и слегка сырой каменной часовне.

-И тут, - стрельнув глазами на Донну Мариам, продолжал он свой захватывающий рассказ, - появляется передо мной Пресвятая Богородица. "Oh heilige Jungfrau!" невольно сорвалось с моих внезапно онемевших уст и я стал молиться еще усерднее.

-Для непосвященных, - заметила Донна Мариам, - мы с сестрами очень похожи, и когда Донна Изабель пришла к своему избраннику, чтобы склонить его ко греху, тот решил, что перед ним святая Богородица, которую зовут также как меня. Это не значит, что он спутал ее со мной, потому что не мог сделать никакого сравнения. Я точно знаю, что меня лично он никогда не видел.

-Очень запутанная ситуация. - Я тихо, чтобы не мешать представлению отца Отто, цокнул языком, и Донна Мариам сделала в знак согласия движение ресницами.

-Часовня наполнилась не только жаром, но и светом, - продолжал отец Отто, драматургическими методами включая свет, - я поднял лице мое, залитое слезами, и сердце мое при этом стучало урывками, в умилении сложил пальчики рук своих, всей душою подаваясь к светочу радости моей. Что было потом? - Словно тина забвения поглотила трепетное существо мое, наполненное содроганием и разрывающееся на тысячу лоскутов, и от немоты уст моих звенело в гортани, и были жгучи объятия смерти моей.

-Вышел из часовни я совсем другим человеком. - Отец Отто поднялся с колен и изобразил бодрый шаг. - Но как я после этого мог считать себя католиком? Я был достаточно проницателен для того, чтобы понимать... Душа моя навечно принадлежала Донне Изабель.

-И что-же вы сделали?

-Для начала я совершил Bekehrung прихожан - по-крайней мере тех, которых смог заманить. Все они отреклись от ложной веры в И. Хр. и стали нитями в великом ковре, который должен был лежать на земле, дабы не испачкать Донне Изабель ее копытец в пыли и не оскорбиться от самой малой травинки, бесконечно далекой от идеала, достойного ее. Но вот понимаете-ли... произносил-ли я проповедь или совершал Missbrauch мальчиков и девочек, тяжело было на сердце.

Отец Отто проникновенно приложил руку к груди.

-Совершаю я что-нибудь, а на душе все болит, страх наполняет меня, что-то неопределенное мучит, как Schwert Домокла, и ниточка его ох как тонка. Как бы вы поступили на моем месте?

-По складу характера я работящ и на вашем месте, несомненно, молился и работал.

-Я тоже так подумал и потому обратился к Донне Изабель с просьбой избавить меня от всех страданий, а кроме того, дать гарантию. Надежная гарантия - вот чего не хватало душе моей, боявшейся даже минутной разлуки с разъяренной голой истиной. И Донна Изабель с улыбкой сказала... Она серьезно посмотрела на меня и сказала, "если это то, чего тебе угодно, то почему так долго терпел?"

-В душе мы все немножечко мазохисты. - Закатив глаза, продолжил отец Отто свой рассказ. - Я долго сдерживался и терпел, потому что даже боль в ее присутствии была частью блаженства, и все казалось таким недостойным внимания. Донна Изабель объяснила, что нужно сделать, пообещав принять и со своей стороны необходимые меры. Я отправился в Рим. На дворе начало XXI века, период расцвета гражданских свобод, и почему не мог я сделать того, к чему лежало горячее сердце мое, искренне помолиться вместе с Папой, обменяться с ним впечатлениями - пусть он расскажет мне о своем, а я ему о своем!

-Я подал прошение... Мне было необходимо официально сочетаться браком с Суккубом, прилюдно, в лоне Церкви. Это и только это освободило бы меня от страданий и растворило врата преисподней, чтобы и другие следовали нашему с Донной Изабель примеру, достигая ясного света и безграничного счастья. Слезы умиления текли по моему лицу, когда рассказывал я Папе об этом плане, но старик хранил молчание. Он хорошо понимал, что в словах моих - только правда, но, как и я, оставался на стороне своего демона до последнего. Мы оба... пребывали в известном напряжении, внимательно следя за переговорами грозных исчадий Хаоса. Я верил в то, что красноречие Донны Изабель одержит верх, но была-ли вера Папы столь-же могучей? Не важно.

Отец Отто попеременно изображал Папу, себя, Донну Изабель и демона, на которого та оказывала давление.

-Сколько бы это ни длилось, ему пришлось бы согласиться с моей правотой, но резонно было ожидать и некоторых, возможно неприятных, ответных требований. Папа дал свое согласие, но с тем, чтобы после свершения обряда бракосочетания мы оба исчезли из этого мира. Тогда я посмотрел на него с глубоким сожалением и сказал: "вам жить".

-Мы с Донной Изабель сочетались в Соборе Святого Петра, после чего исполнили свою часть соглашения. - Закончил рассказ отец Отто.

Колдовская Халва

-У нас нет хлеба! - Прозвучал десятикратно усиленный микрофоном вкрадчивый голос пастыря. - Кто-то из служащих забыл заказать его!

В храме воцарилось веселое оживление, прихожан обволок тот специфический звенящий говорок, который появляется в прославленных театральных залах в паузах, собой знаменуя интеллигентную вдумчивость воспитанной аудитории, они обращали языки свои и с радостью поблескивали глазами.

-И увидел я людей разного возраста, которые возносили мольбы свои, - не смутился пастырь, - и не было у них хлеба.

В зале раздался спокойный взрыв смеха.

-И услышал я голос, который будто бы обращался ко мне: истинно говорю, пускай едят пирожные. Почему бы милым людям этим не поесть пирожных!

Послышались разрозненные аплодисменты. Тембр говорка понизился, облако смеха утончилось, придавая обстановке особой изысканности. Пастырь умиротворенно кивнул и продолжил:

-И видел я в облаках, когда солнце клонилось к вечеру, а тени убегали к востоку, знамение, это был сжатый кулак, в котором читались линии - линии жизни и линии судьбы, наполненные струящимся, прохладным солнечным светом.

Он скромно опустил глаза и сложил ручки перед собой.

-Потом... над ночными тучами носились всполохи, но я подумал, что звезды роняют на облака огненные слезы. Деревья под темным небом о чем-то друг с другом говорили или волновались от ветра. По земле стучали отпускаемые колкости ледяных лучников со свинцовой колесницы и наездников пугающих очертаний. В поясе, сотканном из тысячи способов омертвления, и в чулках из белого, тонкого панического ужаса ступала по лестнице грозовой, по ступеням вспышек, которые, как морские волны, набегали одна на другую, ростральная дакини со склоненной под ажурным венцом головою.

-Казалось, она явлением своим вспугнула тех взбудораженных кривых и горбатых карликов, стучавших молоточками по вселенской наковальне, и над лугами да над косогорами повисла сладостная тишина. Только молнии продолжали носиться, подолгу зависали над зеркалами водоемов, вонзались в скалы, не гасли ни на миг.

-И в тот миг меня сломило пополам двойственное чувство: с одной стороны я испытал возвышенное счастье от того, что карлики были поставлены на место - как тысяча рыночных шутов, разбегающихся при виде благородного господина, который с достоинством глядит прямо на каждого из них, ожидая ответа.

-Я никогда не любил грозовых карликов, - с этими словами пастырь с легким оттенком комичности поднял глаза на аудиторию, которая с пониманием рассмеялась, - карликов я не любил и целыми днями стискивал зубы от ярости, пока в голове моей тщетно роились планы отмщения. Стоило только установиться весьма солнечной погоде, радость моя заранее омрачалась карликами, искаженные рыльца которых мелькали в окнах и за оградами облачного города. Их планы были для ясного ума моего абсолютно прозрачны: я видел, как они накачивают меха, а затем только ждут того момента, когда смогут всплеснуть руками, красноречиво говоря: "мы тут ни при чем; сами видите, погода установилась жаркая, душная, и нам придется, даже если того очень не хочется, немножечко постучать". Как-же хотелось мне постучать по ним самим, по их резиновым черепам, наполненным куриными мозгами!

Аудитория с облегчением вздохнула, наполняясь глубоким радостным звоном.

-С другой стороны, я хотел, чтобы в меня ударила молния. Для этого и вышел я на верхушку холма - ровно в ту точку, где обычно, согласно несложным рассчетам, и происходит пик активности стихий. Молнии прямо так и били вокруг меня, и я, признаться, уже начал сомневаться в том, что они настоящие, потому что ни разу не чувствовал, чтобы тело мое затанцевало, как от основательного удара током.

-Но, к-счастью, до меня дошло, что ни карлики, ни молнии уже не важны. Столько лет собирал я по-крупицам знания о мире, смотрел на звезды, дотрагивался пальцами до предметов, перечитывал научные книги, да открывал сердце свое прелестным деталям, которых виделось во вселенной столь много, что все их хотелось взять и унести. Но вышло так, что все это было не более чем оберткой, на которой типографским способом был нанесен вполне непритязательный рисунок.

Он поправил очки и доверительно облокотился на пюпитр, прежде чем продолжить.

-А что, если вечность будет выглядеть так: это не простор темно-туманный и величавый, а утлая деревенская баня с пауками, и все, что можно будет делать в этой бане, это смотреть на один и тот-же изгиб колена ростральной дакини. Я соглашаюсь, я сразу соглашаюсь. Дайте мне эту вечность и пауков, я обниму их маленькие пушистые хелицеры, и мы вместе будем смотреть на одно и то-же! Пожирать, так сказать, глазами, это желаннее мне, чем шастать по каким-то там оберткам из фольги и многоцветной бумаги, которые еще никого, никогда и ничем не накормили, не утолили ничьей жажды.

Над аудиторией повисло мечтательное безмолвие, которое прерывалось вздохами умиления. Какая-то пожилая женщина закрыла глаза и непроизвольно вращала головой, прогоняя негативную энергию.

-Так почему-же они не едят пряники и пирожные? А может быть им хочется мороженого или халвы? Об этом спрашивал меня тот чистый голос.

Пастырь опустил глаза и на его лице появилась улыбка умиления. Он спокойно кивал, слыша экстатический хохот из зала, и ручкою делал движения, умоляя не благодарить, но сохранять молитвенное настроение. Вслед за женщиной, начинали крутиться головы и у тех, которые сидели с ней по-соседству. С балконов слышался глухой ритмичный стук - это маленькие дети мерно ударяли лобиками по перильцам, сведя наполненные колдовским елеем глаза к переносице.

Господин Готт

Представитель спецслужбы был полным молодым человеком лет тридцати, страдавшим легким дефектом речи. На правой стороне груди к майке у него была прицеплена табличка с подставным именем, богохульные буквы которого больно ранили отца Отто, остававшегося и после своего знакомства с Донной Изабель пламенным католиком.

-Herr Gott в прошлом году обратился к нам за помощью, как ему посоветовали в министерстве труда. Он прибыл из Палестины и искал работу в нашей стране, и кстати говоря, он прекрасно говорит по-немецки. Служащая предложила ему обратиться в ложу, поскольку проблема безработицы на сегодня достаточно сложна. В ложе господину Готту предоставили место писчего, по-нашему - журналиста в местной газете, руководство которой послало его на стажировку к нам, в церковь, брать интервью, освещать важные события и просто наблюдать за тем, как у нас все происходит.

-Понимаю. - Отвечал кардиналу отец Отто. Он подумал, что, чем абсурднее легенда прикрытия, тем она эффективнее.

Господин Готт был гораздо более проницательным, чем другие сотрудники, курировавшие дело отца Отто до него. Когда святой отец стоял у микрофона, произнося проповедь, тот сидел в первом ряду скраю с невозмутимым лицом, но глаза его цепко следовали за движениями Донны Изабель, обвивавшейся вокруг избранника и то справа, то слева нашептывавшей слова, которые тому следовало произносить.

-Выбор твоего подставного имени не случаен. - Обращалась, соскочив с кафедры, к Готту Донна Изабель, но тот продолжал хранить невозмутимость, с вызывающим бесстрастием глядя прямо ей в глаза. Он обстоятельно изучал ее украшения, но при этом излучал саму невинность, выглядя со стороны как человек, не то рассеянно думающий о чем-то своем, не то осматривающий богатые предметы церковной утвари. Он и бровью не повел, когда Донна Изабель с изяществом расположилась у него на коленях, обвив руками шею.

После окончания проповеди, когда просветленные люди разбредались по домам, господин Готт хвостом ходил за священником, с показным любопытством заглядывая тому через плечо.

-Знаете что, - обратился к нему отец Отто, - я вижу, как вы увлечены своей работой и стараетесь проникнуть в тайны церковных таинств. Но скажите откровенно, понимаете-ли вы суть того, что слышите во время проповеди?

-Мне показалось, - отвечал господин Готт, влажно глотая буквы (в этом состоял искусно имитируемый им дефект речи), - что ваш подход несколько неортодоксален, но оттого свеж.

-Хорошо сказано. - Отец Отто скромно опустил глаза и сложил ладони. - При нашей церкви есть библиотека, в которую пускают профанов. Но есть и закрытое хранилище, где веками собирается так называемая нежелательная или запрещенная литература, например та, что была опубликована с 1933 по 1945 гг, если вы понимаете, что это означает. В хранилище накоплены знания, с которыми я ощущаю глубокую связь и чувствую, что они напрямую относятся к кругу вашего интереса.

-Да?

-Пойдемте со мной. - Святой отец кивнул господину Готту, приглашая следовать в библиотеку. Оказавшись там, он прошел между стеллажами к массивной металлической двери и отпер ее своими ключами.

-Тут внутри не очень холодно? - Резко обернувшись и внимательно глядя в лицо агента, произнес он, когда дверь за ними закрылась.

-Я бы так не сказал, - отвечал тот, поправляя табличку на груди и при этом одаривая собеседника сияющей улыбкой, - скорее это приятная прохлада - прохлада и сухость, столь важная для сохранения старых книг. Уверен, что тут нет пыли, потому что я вижу целый ряд вентиляционных отверстий, каждое из которых выпускает или впускает воздух.

Произнося эти слова, господин Готт сделал несколько деликатных шагов, осматривая помещение. Его ноги по щиколотку тонули в роскошном ковре.

Напротив входа у стены располагалась широкая тахта, драпированная небрежными шелками. На ней среди массивных подушек возлежала с кальяном Донна Изабель, необычно длинные темные волосы которой водопадами низвергались на пол, чтобы слиться там с тенью. Рядом был инкрустированный столик с серебрянными и золотыми приборами, на некоторых из которых находились остатки фруктов. Несколько мух вилось над недоеденной костью, упавшей к вороху разбросанных по полу платьев. Чуть дальше лежали какие-то пожелтевшие листы, очевидно вырванные из книг, вперемешку с кусками толстых обложек. Огромный сосуд доминировал в композиции на угловом столике, вокруг него лежало битое стекло и стояла пара недопитых бокалов. Подвижная игра мерцающего света нескольких десятков чадящих свечей придавала обстановке атмосферу таинственности и нереальности происходящего. От жаровен струилось жгучее тепло, однако камин, располагавшийся слева от входа, выглядел давно остывшим и в нем виднелись корешки книг, которые когда-то пытались тушить.

-Я вижу, вы и реставраторам не предоставляете доступа в святая святых! - Господин Готт покосился на отца Отто, покачиваясь на каблуках. - Ведь названия этих книг почти неразличимы!

-Но вы все-таки видите названия на корешках, не так-ли? Мне следовало предупредить заранее, и я прошу простить меня за то, что не сделал этого. Дело в том, что место, в котором мы находимся, наделено особой силой, оно способно указать на то, что скрывается в глуби нас, на наши способности, позволяя развить их или, как минимум, воспользоваться ими. Факт в том, что для человека со стороны, непосвященного, все эти книги лишены названий, а их переплеты девственно чисты. Узревший-же имена сродни тому, на которого указал перст судьи, изымающего костяшки в нужном порядке и раскладывающего их в ожидании дальнейших указаний.

-Вот как! - Агент изобразил искреннее изумление, но лицо его по-прежнему оставалось непроницаемым. Он подошел к тахте и, сложив руки на груди, принялся осматривать улыбавшуюся посетителям красавицу. - Как интересно!

-Правда, вас это интересует, - отец Отто подошел к нему и встал рядом, - я вижу по вашей фигуре, что интересует. Если хотите, то можете испробовать ее в действии. Не стесняйтесь, положите руку на колено, просто чтобы почувствовать дух, наполняющий тут все изнутри. Раньше с ее помощью создавались книги - большая часть из увиденных вами вокруг, но уже давно она не делает ничего подобного.

-Почему? - Господин Готт с живым интересом посмотрел на священника.

-Кто знает? - Тот пожал плечами. - Она рвет книги. Может быть, что-то изменилось в самой вселенной, но несомненно, что для создания книг в наши дни используют людей. Я знаю, как было раньше: вот сюда клали бумагу. Сейчас даже не пытайтесь повторить этот фокус.

-Как-же это чудесно! - Агент невозмутимо положил ладонь на копыто Донны Изабель, с которой встретился глазами. - И вы не можете пригласить механика, чтобы починить ее. Понимаю.

Отец Отто стиснул зубы и сделал над собой усилие, чтобы не повысить голоса.

-Да, не можем. Вы точно читаете мои мысли. - Сказал он.

-Господин тайный агент, - Донна Изабель выпустила прозрачный дым, - не отрицает очевидного, но организация, создавшая его, думает иначе.

Готт издал неопределенный звук и, отпустив ее ногу, отошел к столику в углу, где принялся разглядывать сосуд с вином.

-Вы видите перед собой так называемый дьявольский неиссякаемый сосуд. - Пустился в объяснения отец Отто. - Но самое интересное - это бокалы. Посмотрите внимательно, в каждом из них находится немного вина, но они тоже неиссякаемы! То, что представляется остатками на дне, в действительности ничто иное как неизменная мера этому вину. Более того, разбитый бокал, хорошо видный вам, разбитостью своей являет, как ни странно, нерушимость.

-Я не философ, - невозмутимо покачал головой агент, - но в глубине души ощущаю правду, которая могла быть заключена в старых преданиях, в преданиях о вине, о вине и хлебе. В своем сердце я всегда верил или надеялся на то, что тайна преображения может быть открыта мне, как открывается свой мир за сценической занавесью. Когда я гляжу на натюрморт, то думаю - может быть, все-таки существует где-то что-то, а может быть и кто-то, способный открыть нам глаза? Могу я вас попросить сделать копию?

-Да, конечно. Вы можете взять неиссякаемый сосуд в любом количестве, как и следует из того, что он неиссякаемый!

-Благодарю вас. - Господин Готт лучезарно улыбнулся священнику.

-Пусть передаст вино своему начальству. Я не против. - Вальяжно развалившаяся в подушках Донна Изабель сквозь пальцы следила за гостями. - Но не нужно думать, что оно им понравится. Следует понимать, что рядом со мной они не более чем отдельные комары на коже непробиваемого слона. Это не их добрая воля служит в конечном счете Благу, а то компетентное действие, которым я нейтрализую любой ущерб от них.

-Не уверен, - покачал головой агент, бесстыдно повернувшись к Донне Изабель, - что я правильно понял. Объясните мне еще раз, тут в помещении давление воздуха выше, чем снаружи?

-Да. - Отец Отто согласно кивнул.

-Вот от чего мне не по-себе.

-Другие до вас не жаловались. - Отец Отто напряженно вчитывался в лицо агента. - В-сущности, разница незначительна и не должна влиять на самочувствие.

-Значит это не давление оказало на меня такое действие, а что-то из того, о чем вы говорили раньше - словно испытание что-ли, в процессе которого ты узнаешь тайну.

-Это место способно на многое. Но оно может дать лишь столько, сколько вы готовы унести. Будет-ли это даром для ума - или для сердца - решать вам. Несомненно одно: для вашей практики как писчего оно уже дало немало. Мне сейчас нужно будет уйти и я попрошу вас оставить меня.

Он смиренно сложил ладони и уставился в пол, ожидая от агента повиновения, и тот не заставил себя ждать. Спустя минуту священник закрыл за ним дверь тайного хранилища.

-Что ты имела в виду, когда говорила, что выбор его имени не случаен? - Разделив дрему с Донной Изабель, в клубах благовоний вопрошал он.

-Враги реальности испытывают мое терпение. Но не только. Пустоголовые опытным путем, методом проб и ошибок, пытаются познать самих себя и выяснить, насколько далеко в своем безумии могут зайти. Это два мотива их действий, в которых я вижу закономерность, следовательно они не случайны. Тебе не нужно пытаться наследовать мою логику, носящую только внешний характер, и продолжать исследовать частные замечания, не столь глубокие, как вечный закон моего присутствия и моя перспектива, открываемая тебе. Я гарантирую, что путь, проложенный мною, прям, а методы эффективны. Скоро ты увидишь, как падут враги, а весь мир, затаив дыхание от просветленной радости, поспешит на праздник у врат нашего снисхождения. Мы отправимся вместе ко мне домой в нижний мир и ты ни в чем не будешь разочарован. Я дам тебе ключи от моих дверей.

-Безусловно. - Согласился отец Отто, запечатлевая поцелуй на ее широких выразительных губах.

Архив Ватикана: из писем отца Отто

Что спелся я с великой грешницей, вменяется мне в вину, но позвольте заметить, что в семье у меня никто не пел и с ранних лет я был обделен той музыкальностью, которая свойственна певцу, и более того, даже в ситуациях, когда приличествует петь, будь то нахождение в душевой кабине или игра с детьми, ни разу за собой не замечал склонности к отвратительному на мой непросвещенный взгляд звукоизвлечению из слизистых трубок, составляющих тело человека с его внутренней стороны.

Я изучил вдоль и поперек трактат Дельрио и считаю, что великий муж этот в сообществе других просвещенных иезуитов заложил фундамент для будущего развития академического жанра, на что указывает нахождение в дельной книге удобного индекса, в котором, впрочем, сколь ни искал я, так не обнаружил ссылок на свой случай. Мое признание должно живо высмеять тех спесивых крючкотворцев, которые обвиняют меня в неодобрении святой инквизиции. Если бы не та, едва-ли сейчас ходили бы мы не обутыми в лапти и не сосали сухари; я верю в то, что говорю, и определенно понимаю, насколько прекрасна культура, оставленная нам теми благородными мужами с тем, чтобы мы скромно добавляли к ней незначительные штрихи, сообразные нашему малому историческому весу и перспективе.

Мне рассказывали случай, приключившийся с одним батраком, и позвольте пересказать его для того, чтобы стала понятной глубина моего размышления. Этот бедняга, засидевшись в трактире и в единоборстве одолев нескольких зарвавшихся пролетариев, вовсю бахвалился о том, что никакая сила не смогла бы его остановить, и пусть сам Дьявол окажется на дороге, ему придется отступить или пасть лицом в грязь перед драчуном. Отправившись домой, батрак подходил к ручью и уже готовился взойти на мост, как вдруг откуда ни возьмись перед ним возник невзрачного вида черт, едва достававший человеку до пояса. Три раза отталкивал батрак своего соперника и тот летел в воду, но с каждым разом увеличивался в размерах, пока не превратился в рослого рогатого демона. Теперь пришлось батраку испытать на себе охлаждающее действие воды, и точно так-же три раза он побывал в ручье. На четвертый-же раз полученный им удар оказался столь могучим, что бедняга лишился чувств, после чего пролежал в ледяной воде до утра. От полученных душевных ран он умер к исходу следующего дня, а место то у ручья стало проклятым; мост, невзирая на то, что не был лишен архитектурного изящества, не сделался туристической достопримечательностью, захирел и сам собою разрушился спустя несколько столетий.

Не мне объяснять вам взаимосвязь всех явлений и тонких иносказаний, которые в данном случае должны всего-лишь предостеречь от опрометчивых поступков тех несчастных, которые полагают, будто могут осуждением-ли или скрытым неодобрением оттолкнуть меня и осуществить наговор без того, чтобы ответить за это жизнью и душой и всякую вещь, которой касалась их рука, обречь на проклятие. Когда они произносят свои богохульные речи, упоминая великую грешницу, то не ведают, с какой легкостью она вырвала страницы из уже названной книги знаменитого иезуита, и не только из нее одной, преобразив их со всей серьезностью в бумажные фонарики и флажки.

Разве опрокинет она фиал ароматного вина, которое я приготовил с тем, чтобы опьянеть самому и напоить друзей, когда есть великолепные книги, заключающие в себе неисчислимые сказания нашей старины! Одно это должно бы посрамить тех неучей, которые, сами не читая душеполезной литературы, стремятся обвинить великую грешницу в темноте и других пороках, хотя пороки и грехи ее лежат выше понимания толпы. Я замечу для особо неумных, что только существо, прочитавшее всю эту мировую литературу, очень часто еще до того, как она была издана, имеет основания называть книжку на моем столе глупой и требовать ее для того, чтобы из бумаги и обложек приготовить своего рода мягкий настил, который покрыл бы неприютные плиты убогого жилища моего и осветил стены алым сиянием, в котором все хорошо разглядел бы даже совсем слепой.

Некоторые из вас считают, что возвышаются сами над собой, обвиняя скромного пастыря, который заслужил только почет и уважение, в определенных излишествах. Если я и пребывал в сексуальном бреду, то один Бог знает, в каком бреду пребывали они сами, отказываясь внимать Писанию и словам всех святых. Я верую, в отличие от них, что являюсь девушкой, но что-же такое девушка, кто ответит мне на этот вопрос? Девушка - это молодая, да совсем еще юная женщина, а женщина, как известно, свойством своим имеет страсть к плотской радости, так и я заручаюсь поддержкой Писания, чтобы всем сердцем радоваться процессу спаривания и зачинания жизни, вынашивания плода и рождения, получать удовольствие от целенаправленной стимуляции эрогенных зон, объемлющих все тело от кончиков волос и зубов до пяток. Неужели мир пал под ударами себялюбия, корысти, алчности настолько, что даже святые отцы закрываются от чистого, свежего влияния, которое предоставляет нам грех! Что скажут на это те пройдохи, которые предпочитают утолять свой низменный голод облатками, утаивая их от собственных прихожан, что ответят они на вызов, который я со всем целомудрием формулирую в этом письме?

Я хорошо понимаю, что насколько бы взвешенными ни были слова мудреца, погруженного в осмысление судеб мира, истории и морали, на них найдется у противников контраргумент - как у того незадачливого батрака, в слепоте своей желавшего убрать с пути помеху - и чем более они будут уверовать в то, что их ряды сплоченны, тем к более низким приемам обяжут себя прибегать. Не мне объяснять, как важно в деле праведного труда целокупное ввержение себя той силе, которой ты посвящен. Только духовный скопец с пеною у рта будет отвергать спокойные предложения великой грешницы, озадаченной научным исследованием нашей проблемы, нашей общей цели, и в рамках этой цели желающей посмотреть на то, как это происходит у живых существ, взглянуть свежим взглядом и одарить нас буйным, переливающимся через край пониманием существа вопроса, краеугольные камни которого закладываются в сотрудничестве, чуждом любой недосказанности, чуждом всякой нечестности, чуждом кривому взгляду через зеркало наших сердец. Вот почему столь важно доходить в работе своей до последней черты, обнажаясь тогда, когда обнажается истина, и уподобляясь голым женщинам, которые исполняют оргиастический танец, радующий всех существ. Однако, как не было у меня слуха и чутья к пению, так нет и того субтильного чувства, необходимого каждому танцору, и мне кажется, что едва-ли я могу найти для себя что-нибудь более бессмысленнее танца, отвратительнее оргиастических движений и звуков, издаваемых человеческими существами.

У человека, живущего не одним лишь хлебом, есть возможность выбора между следованием примитивным инстинктам, в том числе тем, которые его отталкивают от дурного поведения и способствуют всем видам отвращения, и сознательным отказом от этого животного поведения. Животное не докажет своей иной сущности, этой свободой не располагая, а человек сможет преодолеть, сказав свободное, как ветер, слово: я хочу, чтобы вот эти люди сплясали и станцевали для великой грешницы. Разве останутся еще сомнения в том, на каких основаниях действовал я, вводя в курс дела прихожан и помогая одержать их? Думаю, что нет. Даже самый упертый болван увидит, насколько богоугодна задача отдаться мне и моей великой грешнице, как ее назвали эти могучие, титанические умы.

Я последний раз обращаюсь к просвещенной части нашего священства, и предлагаю хорошенько взвесить все плюсы венчания, которое произойдет между мною и грешницей в лоне истинной католической церкви. В одной фундаментальной книге есть хорошие слова: "я видел, как дети шли с песнями в процессии майского дерева, и их радость наполнила меня умилением." Автор не объясняет, какое именно умиление посетило его и почему это относится к католической догме, но тем яснее мне видится его мысль: многие вещи начинаешь понимать глубиною свой души, самой глубью живота, прикасающейся к животу, о котором говорит Писание, и на склоне лет своих осознаешь, что три минуты длились эти десятилетия, наполненные вещами столь странными, что силишься понять их - а понимая, видишь, что знание твое подобно шелесту верхушек в лесу, в лесу, который простирается на сотни верст во всех четырех направлениях. И не окажется-ли так, что под сводами храма природы было полно места для каждого живого существа, для всех точек зрения, для счастливых минуток, которые друг с другом коротают все возможные влюбленные пары, но и десяток лесов не вместил бы скромного пастыря с его мудрым словом? Затыкая уши и озлобленно отказывая мне в праве на удовлетворение всех желаний, не уподобиться бы вам глупому батраку, поднявшему ручину свою на других.

 

См. тж: История галантерейщика-дауншифтера из Калькутты

и Тюремная крыса

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2017