Буква энохианского алфавита

Рассказ о том, как царевна собирает прокреативные буквы

Свадебный наряд

В платье черное, как бы подвенечное, помогли одеться ей слуги. Ходили вокруг да ставили зеркала, а один человек держал пудренницу, другой же бархатку для когтей, третий - пальцами едва касался длинного витого сосуда с благовониями. Украсила она рога цепочками серебряными и золотыми, а в уши вставила кольца, и в ноздрю трепетную, и в губу, и в язык тоже вставила кольца, и когда приоткрывала она ротик, чтобы подышать на стекло, то видно было, что колечко-то на языке светится - ибо энергии в теле у нее пребывали весьма неукротимые.

Плавился в общем и целом металл от нее и капал, и если тонкостенный, но прочный бокал кусала она, то с длинных игл сочился вместо яда огонь и вскипало вино.

И зрачки точно как у горной козы в гранатовых - да не в гранатовых глазах, а в оранжевых - не оранжевых. Один глаз у ней как звезда сверхновая, другой - как невидимый пульсар, а третий - как девять, девять и девять противоестественных таинств.

А руки у нее - что ветви во мраке бездны, обвитые каменными цветами. И по этим рукам ткань скользила - прохладная, но тяжелая - жгучая, но невесомая, как благоухание - магнетическая, но неприступная.

-Я пойду, - говорила она слугам, - а вы пока попрохлаждайтесь немного.

-Пойду я на верхушки деревьев, на вершины гор, я, горная козочка, взойду на мосты, побуду на анфиладах. Пойду в коридоры извилистые, в дома на темных долинах, я, кобылица глубин, лягу спать под мостами, остановлюсь под колодой. Я змея...

И кивали слуги с уважением, и кивало зеркало, да, царевна, ты и есть всех милее, и гребни кивали, и фиал изливал благовония свои, плюясь и стуча о крышку слоновой кости столика. Да пудренница кружилась, вращалась, усиками, как стрелками, цеплялась - прям насекомое насекомым, и в ручку к царевне ползла.

Батюшка у ней был строг, ой строг, следил, чтобы пуговка была верхняя застегнута, поясок подвязан честь по-чести, и никому, да никому из придворных девиц не дозволял ослабить корсета, не то чтобы ходить голышом. А так ведь бывает хочется юной душе пробежать по росе, покататься в бархатистых мехах большого зверя, что дремлет всю ночь напролет. Но в сердце у батюшки не было склонности к сопереживанию. Впрочем, хотя не был он поэтом или художником, править-то умел и на троне сидел глыбою испокон веков - высокий, худощавый, аскетичный, практически недвижимый. Не нужно было ему никакого движения, чтобы быть с каждой птичкой, с каждым стремительным порывом ветра и следить за всем, на нити своего помысла внимательно натягивая бусины бесчисленного множества миров.

И вот идет царевна к царю-императору всея бесконечности, доминатору просторов и миллиардов измерений, не каждое из которых создано для жизни, не каждое для бытия, а некоторые и вовсе не созданы.

-Девочка моя, девочка моя... - Владыка, стало быть, все за девочку неразумную ее принимает. Отцово сердце каменно-серое, пустое и холодное с душераздирающей ясностью видит в ней все ту-же малютку, которую на протяжении миллиардов лет кормили и поили триллионы... Видит он в ней птенчика, а она-то уж ястребица весьма великая. Видит мышку, а уж она волчица матерая. А еще видит ту, которая напугала его - слезою, яркой слезою в ночи, ведь никогда он ничего такого не видел - ни раньше, ни позже. И видел он девоньку над бездной, и руки ее длинные-длинные искали, но не находили стен - и была она слепа, одинока, как котенок под дождем, и дождю тому во все стороны не было конца.

-Я то уж пришла, батюшка. - В тон отцовскому величию отвечает царевна.

-А ты бы поразвлекалась сходила, забралась на верхотуру вселенскую, поплавала у донных областей океана, поныряла дельфинчиком ловким, а когда наплавалась, то тебя напоили бы амброзией. Вот тебе копеечка - иди, милая, развлеки душеньку свою.

И дает батюшка ей копеечку мифического времени - первую и последнюю копеечку. Да за такую деньгу...

Не подала виду царевна, что денежка примечательная ей в руку попалась. О нет, для нее это была уже далеко не денежка - не та, за которую вонзишь тонкий коготь в тело наилучшего друга и обрушишь любимую вселенную собственного отца. А была это для нее просто разменная монетка - так, мелочь какая-то на расходы.

А как выходит она за двери тронного зала, то перво-наперво обнажает грудь - чтоб легче было дышать, ну а потом уже копеечку бросает в пустоту. И в том месте, куда попала деньга мифическая, возник город солнцекаменный с куполами и шпилями. Держит туда царевна путь через ворота.

В городе лучи-улицы светятся, а по канавам протекает мед. Тут и там ангел с ангелицей возлежат, как диавольские создания, в свитии наиплотнейшем, свет излучают, говорят царевне "здравствуйте". И тысяча зверей в одной фигуре, ну прямо как орнамент, поедают друг друга - и не могут ни съесть, ни испытать пресыщения. Змея кусает за лапу нильскую лошадь, а та другой лапою топчет льва, а тот кромсает овцу, ну а овца грызет-грызет иголочки ежа, ну а еж понемногу ковыряется носиком в чешуйках змеи, и так все ладно замыкается, вечно возвращаясь и продолжаясь, что сама по себе картина эта стоит целой россыпи вселенных.

Есть в этом городе дом - не похож он ни на бедняцкую хижину, ни на дворец, а похож на башню, пронзающую покровы неба и земли. Заходит царевна в дом и поднимается по лестнице - а копытцами-то и не шевелит - летит спокойственно, величаво. На каждом этаже башни по лабиринту - другой бы тут наверняка заплутал, а царевна все знает. И садится она в темнелке, украшенной очень искусно, за зеркальный столик, смотрит в него пристально, потом дует на пудренницу, поворачивает стрелочки.

И другая дверь открывается в темнелке - в миры сомнительные, куда копеечка мифическая сама по себе путей не построит.

И летит царевна над болотами бескрайними - во громе и молнии, в бордовых облаках, в сером пламени, змея, владеющая всеми силами воздушного мира. А что видит она внизу и вокруг - это не мир. И не летит она - а будто скользит взглядом из-под ресниц по скрижалям, что испещрены редкими столбцами букв. И среди букв она видит одну, которую острыми коготками вынет и положит перед собой, и когда букв наберет, слово из них составит, и будет, стало быть, она избавлена от томления и от печали великой, от одиночества своего - и от отца.

А буковка та крючковатая была во плоти, она крутилась, сначала была маленьким доисторическим сперматозоидом, а потом пошла по рукам. Долго жила в самках разных животных, а потом билась в сердце богатыря, и много раз перерождалась, прежде чем оказаться в груди у человечка, который ничего не знал. И имя тому человечку было Иван Семенович.

Пьяный Порт Дураков

По трапу самолета Иван Семенович спускался уже изрядно подвыпившим. Он начал пить еще часа два тому назад, когда реактивная птица готовилась оторваться от негостеприимных панелей взлетной полосы чужого обледеневшего города. Под серым и недостаточно чистым небом летали мелкие снежинки, а сердце сжималось от волнующего предчувствия, как бывает с теми, которые во глубине души своей ожидают от полета трагедии.

И вот в самолете, устроившись поудобнее и положив ноги на спинку следующего кресла, Иван Семенович откупорил бутылку рома и основательно к ней приложился, подумывая о том, как будет объясняться с бортпроводницей. Мгновенное опьянение подействовало отрезвляюще и открыло новую перспективу, в которой время то забегало вперед, то плавно отступало, и воображению рисовались красочные картины, красочные и притом робкие, готовые при первом признаке опасности отступить на некие прежние позиции.

Но к удивлению Ивана Семеновича никто так и не поинтересовался причиной, по которой ноги его лежат на спинке. В жгучих грезах потонуло пространство и время - он нырнул в них и, отряхиваясь да отфыркиваясь, вынырнул уже в момент посадки, тотчас укрепившись в своем надежном вместилище между сидений, что было необходимо на случай, если с самолетом случится какая-нибудь пикантная неувязочка.

Во внутреннем кармане пальто тревожно булькало - бутылка была на две трети пуста. Тягучее, отяжелевшее движение пространства вокруг было смазанным - так, если бы экзистенция проходила "пошагово", от точки к точке, каждая из которых имела строгое определение во времени: одна и та-же секунда ясности сознания вспыхивала и озаряла фотореалистичное окружение, обещавшее влиться в Ивана Семеновича дружелюбным потоком, но вместо этого разбивавшееся, как волна, и окутывавшее его.

Сквозь стенки хрустального гроба, летевшего, как колесница, до слуха нашего героя доносились звуки, подчас казавшиеся чересчур резкими. Вот лопочет какая-то иностранная свинья, а там за нею матка-плодожорка тупыми глазенками навыкате всматривается в айфон, моргает и снова всматривается, а затем пальчиками с облезлыми ногтями... трогает экран, переворачивает прибор и безобразно оголяет собственный череп, делая быстрый автопортрет. Еще чуть дальше ползает дитя в луже чьих-то экскрементов, а может быть и раздавленных насекомых, ведь в аэропорту полно тараканов, или это те японские роботы-насекомые, которых контрабандой ввозят в своих чемоданах простаки. "Это подстава", - успевает промелькнуть в их сознании при виде суровых работников министерства национальной безопасности-безопасности, которые беспардонно выворачивают чемоданы и каблуками кирзовых сапог с веселым смехом давят роботов, по-детски резво нагоняя их в самых отдаленных уголках международного аэропорта. А вон там какой-то мудила в очках читает газету - и прочитает он в ней свежую новость с первой полосы, представляете, на Украине крокодил проглотил чей-то мобильный телефон, да так ловко, что это поставило в тупик ученых, и звонит тот телефон в животике у крокодила, и щелкает зубами продолговатый, а слезка в глазу у него блестит и блестит. За пидором же с газетой выстроилась целая очередь таких-же ненужных и напрасно прожигающих кислород выродков. Все они пришли ниоткуда и уйдут в никуда - они стоят здесь без мозгов, а за душой у них говно.

И вдруг увидел Иван Семенович эту деву - как драгоценная черная жемчужина она сияла среди клошаров, а в руке у нее была коса. И улыбнулся по-доброму Иван Семенович:

"О боже мой..." - И жемчужина засветилась еще ярче, и брызги огня полетели медленно-медленно, поражая покорно блеявших вокруг голодных духов.

"Да это же взрыв..." - Пронзило Ивана Семеновича, и он принялся быстро-быстро пододвигаться к эпицентру: "Боже мой, как хорошо, как славно!"

И вошел он в огонь, что расходился лепестками лотосовыми от взрывчика сладостного, и дева та взяла его за руку.

Сочетание

Стоит перед ним царевна высокая, стройная, в черном подвенечном платье. И видит Иван Семенович, что у девы грудь весьма красиво воздымается, ладными сосцами торчит вперед, а снизу обхвачена поясками столь прелестно, что хочется закричать от одного взгляда на все это богатство.

"Эге, а пьяность то моя ушла от меня." - Отмечает он про себя, имея в виду недавние свои возлияния.

-Не думай об этом, - говорит царевна, - ибо ты со Мной.

И ни на мгновение не сомневается Иван Семенович в том, что правду она говорит. И нет сомнения в том, что так и надо - и будто бы раньше тоже должно было быть так, но почему то не было, а что мысль она считывает прямо из сердца, то это даже не стоит и упоминания, потому что так и должно было быть.

-Зачем-же ты вызвала меня, ... демоница? - Обращается к ней с вопросом человек. И смотрит она на него с некоторым изумлением.

-Это как ты назвал меня? Или видишь ты плохо, а может быть хочешь посмотреть получше? Или не понимаешь, что выше меня нет ни демона, ни бога, ни даже того, кто был бы мне равен? Знай-же, что нет второй царевны при отце моем, и нет при той царевне кого-то еще. И не потому я царевна, что существует еще и царевич. Пойми, дорогой человечек, что я являюсь основой и все, что при мне, было бы лишь голубкой при голубе.

-Понимаю я свое заблуждение.

-А что касается цели встречи с тобой, то нужно мне то, что в тебя положили. Я пойду вместе с тобой в город, где поют созданные силой моей магии птицы и играют струи фонтанов, в солнцекаменный город шпилей и куполов. Там я соединюсь с тобой, чтобы высосать, как это делает паук с мухой, и находящееся внутри тебя станет находиться во мне.

-А те, которые погибли при появлении твоем, отведешь ли ты их на злачные пажити? - Иван Семенович даже сам удивился собственным словам. Не менее удивилась и царевна.

-Эта мелочная забота не красит тебя. Ты уверен, что здоров?

-Стало быть, не стоят они заботы.

-Конечно, не стоят. - Царевна кивнула. - Но не только потому, что в планы отца моего все равно входит разрушение цивилизаций и миру тому оставалось недолго. Я ведь, знаешь-ли, знакома с этими планами... Тут речь скорее о другом. Кто тебе сказал, что ты там существовал не один?

И посмотрела она на него затуманенным взглядом, в котором можно прочесть столько всего, столько всего. И ничего не мог противопоставить Иван Семенович логике царевны. Просто кивнул.

-Веди меня, - говорит, - в этот город и изыми то, что тебе полюбилось.

-Безусловно. - Согласилась она и цепко схватила его за запястье. - Да ты не беспокойся... больше не умрешь.

И странны были слова царевны - звучало из уст ее вещание двусмысленное - непонятное, но честное. Лгать-то ей было никчему, потому что она сильнее была всех сил и превыше суда. Не нужно ей было и хитрить, стараясь склонить к сотрудничеству, ибо она могла просто взять и тащить - тащить за собой и ты тут ничего не поделал бы.

-Это как не умру? И сознание мое не исчезнет? - Вопрошал Иван Семенович.

-Нет, не исчезнет. Будешь со Мною.

-Но не как сейчас?

-Сейчас ты со Мною лишь держишь путь.

Водила она притягательным когтем по тонким ниточкам лабиринта, простиравшегося во все стороны пустоты, и на том держался путь. Вон там за верхушками черных галактик уже округляются купола, вон там острые шпили, а зарево солнцекаменное через минуту делается нестерпимым. Но не закрывает глаз Иван Семенович, хотя и понимает, что так не должно быть.

-Почему сияние я вижу? - Бормочет он, а царевна отвечает:

-Потому что ослеп ты уже от мрака, когда увидел меня.

Падают вниз, летят вдоль отвесной стены великой башни, ударяются о твердое солнце тверди. Едва дышит Иван Семенович, а на губах у него брызги меда.

-Не бойся, не отравишься, - заранее предупреждает его царевна, - ибо уже отравился.

Идут они в другой дом, и этот дом среди улиц затерян, так что, если заранее не знаешь, куда идти, то не найдешь. Строение невысокое, приземистое - этажей пятьдесят, а в обхвате верст десять.

"Похоже на какой-то дворец."

-То не дворец, а только преддверие. - Уточняет царевна. - Здесь пройдет наше сочетание. Я сочту тебя.

Входят во дворец - а там роскошь и во всем изысканный вкус. Не скажешь, что тут правит какой-нибудь олигарх или, там, император, а сразу ощущается рука царевны.

Вот, собственно, помылись Иван Семенович с царевной в ванне и стал он хорошо пахнуть, а затем прошествовали, как полагается, в свадебные покои, где и должно было завершиться высасывание.

-Должна тебя предупредить, что ты ничего не почувствуешь. Ибо ты уже со Мной. Просто на случай, если ты ждешь еще каких-нибудь наслаждений.

Ее миловидное колено упиралось в край ложа. Кончик другого копыта легко отталкивался от земли. Черное платье вспыхнуло язычками пламени.

 

См. тж: Новая жизнь - письмо носителя прокреативного искрения

и История галантерейщика-дауншифтера из Калькутты

и Влюбленные девушки

Донна Анна

Материалы

Новое

О сайте

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2018