Растение в зеркале

история поющих клумб калькуттского ботанического сада

В калькуттском ботаническом саду, где в одной из купален среди темных прудов мы с Донной Анной и Донной Мариам исследовали тайну пьянящего настоя болот, который передавали из уст в уста, придерживая его на языках и впрыскивая в рог изобилия, наиважнейшим, хотя я бы не сказал, что самым распространенным, видом флорации были Растения.

-Каждое из них зовется Растением. - Объясняла Донна Анна, подчеркивая самостоятельность Растений, совокупность которых традиционно именовалась кластером.

Издалека Растений можно было принять за хорошо откормленных палочников, но эта иллюзия рассеивалась, стоило подойти поближе: речь шла о породистых представителях вегетативной формы жизни, в которых не было ни малейшей примеси животного, в частности насекомообразного.

Некоторые были украшены раффлезиями, выглядевшими особенно эффектно на фоне натуральной глубокой зелени, доминирующей в окрасе листвы и стеблей Растений, нежные изумрудные прожилки лепестков которых, окружая багряную раффлезию, ошеломляли каллейдоскопическим совершенством, достойным зрелища роскошного коллапса черной дыры во чреве мерцающей туманности.

-Удочеренные раффлезии используются ими для усиления вегетативных вибраций, которые таким образом получают возможность переплетаться с другими. В результате этого удивительного природного симбиоза пение кластера Растений становится не только неотъемлемым компонентом аудитивного оформления окружающей среды, но и опасным оружием в умелых руках.

При всей самобытности Растений, было в них кое-что странное, как будто в песне каждого звучало придыхание сродни тому, которое сознание живого существа испускает, когда то погружается в долгожданный сон. Донна Анна подробно объяснила смысл этого эффекта и открыла правду о Растениях, каждое из которых некогда представляло иную, низшую форму экзистенции. Несмотря на то, что кластеры казались гомогенными, они состояли из бывших людей, певших теперь бок о бок с бывшими муравьями, с кошками и орангутангами, впрочем, прежняя их природа ныне почти не различалась, так что тихое придыхание, слышавшееся на фоне песен, было одинаковым.

-Каждая трансформация, по древней традиции, четко фиксируется в скрижалях судеб. - С улыбкой сказала Донна Анна, всем видом демонстрируя, что и сама она все это время не оставалась в стороне от таинства трансформации Растений.

-Можно ли ознакомиться с одной из скрижалей? - Спросил я, переводя взгляд с Донны Анны на Донну Мариам, которые томно стреляли глазами по сторонам, а затем обменялись многозначительным шипением.

-Конечно, можно. - Сказали они, увлекая меня к камину, за которым в тот же миг возник вход в библиотеку, где на драгоценной поверхности одной из таблиц были выбиты три клинописные фигуры, реконфигурация элементов которых складывалась в следующую историю:

 

"По нагорью летели отрадные тени облаков, впрочем, не хочу надоедать с живописными подробностями и ни в коем случае не претендую на тонкость восприятия, а тем более внимания к перипетиями стихий. Пастбище, по которому я шел, выглядело недавно покинутым - а может давно, но, если бы оно оказалось вовсе никем не покинутым, это меня ничуть не удивило бы. Мне трудно вскружить голову разницей между пастбищем и пустотой, что уж говорить о покинутости. Если вы хотите меня удивить, то пусть луна упадет на землю, а вода в реках превратится в чугун - для начала.

На столе в пустой хижине лежало одинокое зеркальце, но сначала немного о самой хижине. Даже самый невнимательный человек сразу уловил бы, что с этой хижиной было что-то так. Она определенно могла предоставить защиту от дождя или от средних размеров хищника, но не от животного покрупнее, которое умело бы самостоятельно открыть дверь или окно. Итак, в доме можно было без опасений провести день, а то и ночь, развалившись на досчатом полу и поплевывая в потолок вишневыми косточками.

Я бы так и поступил, окажись под рукой спелая черешня, но мне приходилось полагаться на скудный продуктовый паек - несколько галет и походную флягу, комбинируя которые, поневоле нужно было проявлять не только изобретательность, но и умеренность.

Я разложил на столе свои припасы, одновременно разглядывая зеркало, оправа которого была изготовлена из какого-то сплава меди и имела те миловидные потертости и затемнения, которые столь притягивают прохожего, затаившего дыхание напротив лавки антиквара, если тот не позабудет выставить в витрину старинную дверную ручку или же статуэтку. В деталях оправы угадывалась рука великого мастера, ни на миг не забывающего о профессиональной чести и вкладывающего свою душу в самый мелкий штришок.

Мое внимание привлекли колесики сродни тем, которые в механических часах служат для подзавода пружин. При беглом осмотре оправы они могли показаться простыми украшениями, но чутко оживали под пальцами, вызывая в их кончиках зуд, а в оправе откликаясь мелодичным гудением.

По зеркальной поверхности, которая была до того темной, что вызывала в памяти образы заброшенного и окаймленного буйными порослями бузины колодца, одновременно с гудением пробегала мелкая зыбь, столь чудно преображавшая предметы зазеркалья, что те, на мгновение разбиваясь, слегка меняли пропорции, а когда собирались обратно, то заставляли искать в картине неуловимое изменение.

Я начинал желать неуловимого и неслышного, в то время как зеркальце множилось, распространяя ареал своего зеркалия докуда хватало глаз - оно было на потолке, на стенах, сверкая слегка холодными сотами, чьи ряды колыхались в ритме, который намекал на какую-то органическую жизнь. Ритм зеркальной паутины завораживал, впрочем, не слишком торопясь с этим, дабы, спустя несколько минут возжелав избавиться от наваждения, я смог бы, не испытывая затруднений, отойти от стола и покинуть избу. Но ни через секунду, ни спустя минуту в моих мыслях не было уйти - напротив, я принялся с любопытством подкручивать колесики оправы, воображая, будто нахожусь на пороге разгадки неких закономерностей из тех, что не улавливались в выложенном бликами узоре.

Пока я занимался этими манипуляциями, в горле у меня пересохло и я потянулся к фляжке, но каково же было мое удивление, когда руки словно прилипли к зеркальцу. Сквозь сладостный туман звучавшего зеркального орнамента я видел комнату, но более не мог ни пошевелиться, ни даже скосить глаз, в то время как под кожею не ощущал оцепенения, а напротив, чувствовал неведомую доселе пластичность.

Прислушиваясь к себе и тщетно пытаясь заглянуть в одно из вращавшихся зеркал, я увидел, как дверь, недавно впустившая меня в хижину, приоткрылась и на пороге в лучах света замаячила фигура, в которой после недолгого колебания я распознал гаргулью из тех, каменные собратья которых встречаются на карнизах наших городов.

Гаргулья обошла стол и я потерял ее из вида, так как по-прежнему не мог повернуть головы, зато в дверях возникла другая фигура, принадлежавшая высокой даме, изгиб копыт которой способствовал выгодной репрезентации достоинств ее сложения, а хвост столь мило подчеркивал крутизну крупа, что я подумал было, уж не во сне ли это все происходит. Рога у дамы были не менее необычны, чем она сама - было их две или три пары, при этом верхние грациозно загибались назад, средние расходились в стороны и волнообразно поднимались вверх, а задние создавали иллюзию аэродинамических крыльев позади ушей.

Женщина, которую, как стало известно позднее, звали Цветочницей, забрала меня с собой и в ее лавке я провел около недели, в течение которой мне, надо заметить, вволю давали пить, а затем Донна по имени Изабель купила меня вместе с дюжиною кадок, по десятку таких, как я, в каждой, итого около сотни Растений, по ее словам, для украшения созданного магией мира. В том чудесном мире я провел, не побоюсь этого слова, длиннейшую часть моей вегетативной жизни, прежде чем всю нашу партию высаженных в один день Растений не перевезли в ботанический сад."

 

-О чем же они все время поют? - Невольно воскликнул я, наполняя гулкие своды библиотечного зала тихим ветерком и шелестом листвы, который пробивался сквозь шум водопада (таково было мудрое решение зодчего, соорудившего вместо гасящих звук - преломляющие поверхности). Донна Анна подняла брови, проведя кончиком когтя неопределенную линию вдоль кромки только что прочитанной скрижали.

-О, они воздают хвалу Творцу. - Спокойно сказала она спустя секунду.

-Всенизшему поют. - Подсказала Донна Мариам.

-Цветочнице? - Уточнил я и обе кивнули в согласии. Ибо первым, что видели новорожденные Растения, был свет во вратах лучшей жизни, во свете же том явлена была гаргулья, о которой, впрочем, счастливые избранники быстро забывали, но они не могли забыть о прекрасной Цветочнице, поившей их нектаром и гладившей отзывчивые лепестки.

 

см. тж. Раффлезия (Словарь Суккубов)

и Зеркало (Словарь Суккубов)

и Растение (Словарь Суккубов)

Донна Анна

Материалы

Новое

О сайте

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2018