Женевьева или Тварь на пороге

Письмена плотника из свиты Девы Согласия

Высоко над головами расцветала великолепная красная шапочка, она пронзительно лучилась и гудела, не вызывая, впрочем, ни легкого зуда, ни пощипывания под ресницами. За вычетом этого едва ли поражающего фактора, ядерный взрыв был в точности таким, каким я всегда представлял его в мечтах. Долгими зимними вечерами в полудреме, потягивая глинтвейн, я переживал собственную смерть, и однажды открыл для себя атомное оружие. За вспышкой все меркло, но долго еще оставалось определенное послевкусие или, может, нежное послецветие, как на закате в деревне.

-Мертвые не сгорают в огне ядерной вспышки. - Услышал я и покосился на Женевьеву. Та пальцами перебирала одну из своих золотистых кос, хвост же ее непринужденно стегал по земле, разбрызгивая клейкую слизь, что непрерывно капала с кончика жала. Когда клей попадал на беспорядочно сваленные тела, то вскипал, а спустя мгновение застывал, затрудняя испарение влаги, которой наполнена органическая материя.

От вида поджаристых корочек у меня разыгрался нешуточный аппетит или я подумал, что он разыгрался. Не важно. Чувство это было реальным.

-Мертвые не едят. - Сообщила Женевьева.

-Понимаю. - Я кивнул, проклиная свое чересчур живое воображение.

-Когда человек, занимающий твое положение, начинает рассуждать о неблагоприятных условиях экзистенции темного и отсталого народа, это звучит не слишком убедительно. - Сказала она.

Я задумался. Очевидно, Женевьева была гораздо прозорливее, чем хотела казаться, ведь она только что высказала соображение о вопросе, который еще не возникал, а может быть и не возник бы никогда. Речь ее звучала столь непринужденно и естественно, что меня смутила собственная неповоротливость.

Сначала была комната в темноте и старик, отчаянно визжащий в ночи. Обливаясь потом, который острым соусом капал с усов, он вслепую обошел помещение, дошел до окна и уставился на узкую ленту огней. Все они мерцали, за исключением одного или двух. Стекло наощупь было теплым и шершавым. Возникший в руке старика топор преобразил того в заправского плотника и на одной из стен обозначились контуры двери. Когда отлетела последняя острая щепа и упал кирпич, плотник отодрал половицу и с неожиданным проворством соорудил порог. Термиты синхронно повернули головы. Их фасетки отныне будут отражать каждый шаг старика.

Этот дом, половицы которого помнят первые робкие шаги каждого, кто носит наше фамильное имя, никогда не перестанет меня удивлять. До сих пор мне кажется, что стоило полвека тому назад во время игры зайти чуть дальше, повернуть за следующий угол одного из коридоров, и все могло теперь сложиться как-нибудь иначе. Полагаясь на творческую интуицию, я прибавляю себе лет, как привык делать еще полвека тому назад, и со смущением думаю о том, насколько трудно разобраться теперь мне самому в этих записях, датированных наиболее невероятными годами из тех, которые только может воссоздать человеческое воображение.

Волос за волосом я выдирал седину из собственной эспаньолки, представляя, что избавляюсь от зубов мудрости, но мне никогда еще не приходило на ум красить волосы, разве что случайно во время занятий по саду, смешивая удобрения, ненароком перекрашивал одну из бровей. Итак, стены этого дома помнят о первых зубах моих, о первых волосах, о первых завитках над верхней губой, не говоря о первых могучих старческих, как их называют, волосах в брови, а это предмет гордости всякого мужчины, так же, впрочем, как и волосы в ушах.

Сегодня я забрел в одну из тех обветшавших комнат, где ожидаешь увидеть что угодно, только не живого человека. Тот создал бы известное неудобство, как бывает у пустого одра, на коем длительное время возлежал почтенный старец, а когда умер и был увезен, то оставил после себя подозрительную пустоту. Эти комнаты созданы без людей. Такими им и быть. Если же и возможно представить себе одинокого клошара, обретшего пристанище в запутанной паутине лазеек, где ему удалось бы в приятнейшем расположении духа провести спокойные годы, то шанс наткнуться на подобного гостя был бы слишком мал, чтобы его вообще принимать во внимание.

Пока не забыл, поведаю о том, как создавались комнаты, а значит и о том, как со временем сформировался лабиринт. На этот счет существует легенда, которую мне посчастливилось впитать вместе с пылающим молоком дьяволиц, воскормивших голодных отпрысков фамильного древа. Рассказывают, что всему виной насекомые - гигантские термиты, которых и по сей день можно услышать работающими в толще стен. Долгие годы уходили у этих славных созданий на то, чтобы составить первое впечатление о будущей комнате, обрисовать на безжизненной земле ее контуры, которые обретали собственную материальность - слой за слоем, под чуткими усиками строителей. Те, как мне кажется, сущие милашки и душки, собирали пыль и частицы глины, ловили неуловимые молекулы в космической пустоте, разжижали слюной, чтобы образовавшейся клейкой массой обмазать незримый доселе объем.

Комнаты обретали весомость и возносились на плановую высоту, где, как икринки, образовывали плотную ткань этажей. Пока термиты готовили очередную комнату, их трудолюбивые самочки, стрекоча крылом, водили хоровод вокруг уже приготовленной, ввинчивая ту в сладостную плоть небосвода.

Когда человек, которого я привык считать своим дедом, не владея, впрочем, информацией ни о родословной, ни о реальном возрасте действующих лиц этой пьесы, оказался пленником внушительного на тот момент многоэтажного лабиринта, он не нашел в нем, к величайшему своему удивлению, ни одной двери из тех, посредством которых комнаты могли бы сообщаться между собой. Как следствие, не было и коридоров. Не было лестниц, анфилад, лоджий, балконов. А вот окна были на своих местах с самого начала.

За окнами располагались пейзажи, горы и реки, железнодорожные мосты, канатные дороги, морские теченья, сметенные цунами кущи береговой линии, белоснежные пляжи, шпили и купола тонущих в дымке городов. Эти виды напоминали живые картины, тронутые печатью неизбывной древности и тем не менее сохранявшие вечно юную динамику времени, которое струилось сквозь них, как невидимый ветер. Композиции давали понять, что каждая комната создавалась термитами с навеки предрешенным или неотделимым от ее предрешения пейзажем. И всякая нота доносившихся из-за ставен звуков была частью мозаики, прочно вкрапленной в свое место и в свой предустановленный час.

На образовавшемся в результате действий плотника пороге однажды возникла фигура: Дева Согласия. Она была не совсем, я бы даже сказал - совсем не человеческой и не совсем девой, но ткани темного, как смола, согласия, в которые была одета, твердили о совершенстве. Слух о совершенстве демоноявления пробуждал в глубине ума движение и топор из ладони плотника беззвучно выскальзывал - глухо падал на беззубые половицы, отлетал в темноту, и там, куда он падал - на стенах, на оконных рамах, на потолке навсегда вырисовывались буквицы клинописи - чарующие виньетки мерцающих письмен преисподней.

Дева Согласия, которая носила вполне своеобычное, возможно, для Дев Согласия имя Женевьева, не испытывала пристрастия или особенной склонности к моему деду и то, что при других обстоятельствах сочли бы за подвиг (напомню, что он первым прорубил дверь, открыв своего рода новую перспективу развития термитника), ее нисколько не взволновало. Быть Девой Согласия входило в круг ее способностей. Я не говорю обязанностей, боже упаси, а только способностей. Исполнить эту роль для нее оказалось столь же простым и естественым делом, как чиркнуть спичкой и бросить ту в камин.

Я знал два места на Земле, которые были привлекательны и милы настолько, что хотелось остаться и провести, как это называют, остаток дней. Одним из таких мест была земля блаженных - остров (к слову, другое место тоже было островом), созданный силой мысли Женевьевы и названный в ее честь. Я видел ее, когда дремал в колыбели - и не решался нарушить очарование момента тем отвратительным криком, каким привык призывать кормилиц. С кисточкой и мольбертом стройная, гибкая, как змея, Женевьева расписывала стены детской, пока запах краски не смешался в плотное единство ветров, доносивших ароматы из таинственных кущ ее острова. Видя художницу за работой, я ловил себя на том, что деснами грызу края хорошо сбалансированной люльки, переваливаюсь и неуклюже ползу, не обращая внимания на вещи и предметы меблировки, которые тащились вослед гирляндою, находя где уцепиться за огромный жилистый фаллос, формировавший новую, доселе неизвестную часть моего существа, впоследствие подчинившую себе бесчисленное множество миров.

Дело с обустройством дверей растянулось надолго и однажды плотник понял, что прорубает коридор в живой плоти. Он с трудом двигался сквозь плотные заросли щупалец, туловищ и конечностей, среди которых встречались руки, ноги, массивные хелицеры и жгутики, в свою очередь вплотную подводившие к другим щупальцам. Пот снова сочился по усам и скапливался в уголках рта, вызывая жжение в незаживающей трещине, из-за которой плотник потерял в весе, ведь больное место не позволяло ему за трапезой открывать рта.

Женевьева отмыла его ладонь от крови и наклонилась, чтобы прикоснуться губами к пальцам. Со стороны могло показаться, что она беззвучно рыдала, запечатлевая поцелуй, но на деле Женевьева слизывала с пальцев плотника то питательное молочко, которое вместо сукровицы выделяет прорванная ткань объективной реальности, не терпящей пустоты; периодически проникая зубами в трепещущие черенки суставов, Дева Согласия со свистом втягивала воздух и тогда по ее спинным хребтам пробегало волнение.

Так старик, которого одни называли моим дедом, другие считали, что это я, а надо заметить, что и те, и другие были вправе приходить к подобным заключениям, приобщился к согласию, стал деталью дворца Женевьевы. От нектара помад ее уст на дланях нашего рода навеки оставлен импринт, мы изъедены ею и в жилицах наших тел течет ее сон.

Она была права - я ничего не могу знать о нуждах и страданиях человека, ведь даже помысел сострадания, способность, которой я отчасти владею, имеет свой предел. Я не смог бы войти в организмы животных, потому что они сделаны из бумаги, вместить же огонь всепожирающий той не дано.

Я зашел в комнату, с которой начиналась история, но при всем уважении, кто я и что мои способности перед термитами, которые были тут задолго до появления первого мастера? Моим глазам представлены виды миров, зрелища, в которых нашли бы немалое удовольствие ценители изысканных деталей, я соединяю внутренние элементы, определяя метаисторию, которая, как сквозняк, гуляет по лабиринтам дворца, но в глубине души я все тот же оглушенный старик, порождение невыносимой пассионарности темных помыслов, оставивших алчную и бесконечно жизнеспособную кладку. О милая Женевьева, говорю я, ты лучше всех, я горжусь твоим яйцекладом, он такой же, как я.

 

см. тж. Согласие (Словарь Суккубов)

Донна Анна

Материалы

Новое

О сайте

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2018