Киса

На планете маленьких злых обезьян

"...о планете маленьких злых обезьян, на орбиту которой полвека тому назад вышел крейсер гламурных кис из далекого космоса, обучивших аборигенов основам человеческой культуры и подаривших им самое дорогое, что, по-мнению некоторых фракций, может быть у человека разумного, а именно, человеческую историю..."

Сметак похотливо затрясся и, давая понять, что понимает шутку юмора, похлопал себя по брюшку сомкнутыми в петли жгутиками. Брюшко не столько свисало, сколько разливалось по металлическому полу кают-компании. Невзрачный оттенок панциря выдавал в жуке метаморфа-транслятора, а рисунок, оставленный на пластинах не то грибком, не то термоядерной реакцией, позволял судить о его принадлежности к касте военных.

"Я гламурная киса номер два." - Заколыхался Сметак, но, начав было хехекать, осекся. Волшебное зеркало твердо и четко передавало в его небольшой, но крепко, по-солдафонски скомпонованный мозг другую цифру. В базе он числился номером восемнадцатым. В глубине души Сметак понимал, что не одинок в своем осознании вторичности - некоторые особенности генетического кода солдафонов первого звена заставляли каждого завышать собственную гламурность и уверенно полагаться на то, что, в случае чего, именно он займет место киса-адмирала Хаяка. Плоха та пешка, которая не мечтает стать королевой.

В зеркальце всплыла бестолково подмигивающая строка "Требуется ваше внимание". От медитативного ее изучения Сметак с готовностью отвлекся на появившегося в околодверной паутине жука-транслятора. Это был киса-солдафон Мерак, номер двадцать один, из команды "Моя маленькая пони", он шустро пробежал по стене и сполз напротив свободного зеркала.

"Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?" - Донеслось до Сметака. В ответ на булькающее причитание зеркало вышло из спящего режима. Всплыло приветствие, которое продублировалось голосом: "ты прекрасна, спору нет".

"Пора, пора, рога трубят", - почему-то подумал Сметак, а вслух сладкоречиво произнес:

-О, прекраснейшая из Пони, вы так милы, когда морщите носик перед зеркальцем, выбирая пальчиком из пудренницы ароматную пудру!

-О, Дева Мария, запах вашего благовония просочился сквозь стены горницы и проник в мою спаленку, в результате чего сон мой сделался на одно лишь мгновение, прежде чем кисея его улетучилась, невозможно сладким, даже, я бы сказала, наркотическим!

-Я всегда думала, что нет места благоуханнее, чем постелька сладкой пони!

-Я бы пришла в ужас, если бы это было не так, но все-же... должна вам в чем-то признаться. Когда в каюте этой никого нет, я, как сомнабула, подхожу к вашему зеркалу и, будучи не в силах противостоять подавляющей силе, силе любви, нюхаю стекло - ледяное стекло обжигает меня пламенем, ибо нет ничего горячее присутствия отсутствия самого родного и близкого существа, любящего сердца...

-Вы меня смущаете!

Пока между кисожуками протекал обмен данными, уведомление в зеркале Сметака продолжало бесстрастно истерить. Чтобы привлечь к себе внимание, оно для начала приступило к подмене текстур, затем модифицировало фокусное расстояние, после чего предприняло рассинхронизацию шести каналов, чтобы любой глаз насекомого видел не то, что должен был. Тошнотворное месиво перспектив и замкнувшихся координат, дождавшись момента, когда внимание Сметака вернулось к зеркалу, исторгло из себя пронзительный ринг-тон, за основу которого была взята популярная у солдафонов маршевая напевка "Хуяж-хуяж", фрагменты которой использовала команда первых культуртрегеров.

Сигнал посылали из диспетчерской и он, возможно, значил, что "веселье должно продолжаться", как говорит киса-адмирал. Когда диспетчер получает официальный запрос из фракций, это как бы придает ускорения, вроде доктор позвонил, сказал, чума скоро кончится, но вино еще не допито, некоторые из весельчаков по-прежнему на ногах и пир надобно продолжать. Конкретно эта планета была фракционной собственностью раффлезии Мразки, матриархини полного цикла, то бишь завершившей финальное образование гендера, после которого раффлезианки ее фракции в третий раз инспецируют свои пажити.

"Требуется ваше непосредственное присутствие". - Прочитал Сметак и на сей раз принял это к сведению.

-Прошу меня извинить, милочка. - Он довольно сухо попрощался с маленькой пони и пополз в командный центр транслятора, решив перенестись во плоти.

В это время Степан Смирнов, человек... мужчина сорока пяти лет в сладком изнеможении полулежал в директорском кресле. Минуту тому назад он закончил трудную работу - прошерстив старый пак любительского порно, нашел среди двадцати четырех тысяч фото ту единственную, которую требовала Муза. Не глядя, Степен нажал "F8", потом "2". Закрыл Irfanview и, перейдя в папку эскизов, открыл фотошоп. Создал два новых слоя, один из которых залил белым и установил прозрачность 50%, другой же переименовал, после чего вытащил с полки графический планшет.

В минуты возвышенного вдохновения, когда Степан приступал к созданию нового арта, в самые первые секунды, когда перо только начинало обводить контуры тела будущего рисунка, он с улыбкой думал о своей Музе, благодаря ту за величайший дар - дар полноты, дар свободы, дар уверенности. Ему были смешны тяготы низших созданий, которых он, впрочем, не презирал, а относился как к муравьям, нисколько не мешающим человеку наслаждаться всеми нюансами своей человечности. Его смешили не только их богооставленность, их кризисы, сокровенные чаяния, идущие рука об руку с неведением, но и всякая мелочь. Даже то, что они, серьезно выпучив глазенки, чистили по утрам зубы, натягивали штанишки, юбочки, зашнуровывали какие-то шнурочки, спешили по своим "делам", "на работу", после которой "могли отдохнуть", виделось Степану бессмысленной блажью, нелепостью, шуткой, но не ускользало от него и наличие во всем этом великой подоплеки. Ибо зачем муравьям изображать человека, если не по провидению режиссера, охватывающему все акты спектакля, великого спектакля обманов, бала-маскарада, созерцание коего наполняет понимающее сердце чистой, чистой радостью.

После того, как Степан с третьего или четвертого захода обвел левую грудь будущей няшной фурри, в глазах у него совершенно неожиданно погас свет. Только на одну секунду, но сколько холода и страха было в этой темноте! Сейчас, когда ласковое полуокружие груди, будучи ли по горизонтали отраженным иль по вертикали, близилось к совершенной гармонии воплощения, а очертания рисунка в целом становились похожими на работу художника, умеющего рисовать, в груди вскипало светлое воодушевление и переливалось через край, обещая чистый, чистый восторг бесконечного продолжения, но вот темнота, страх и холод были тут совершенно неожиданы, если не сказать неуместны.

В темноте за своей спиной Степан почувствовал, буквально почувствовал каждой мурашкой, присутствие невиданной твари, которая наблюдала за ним, возможно, дожидаясь первого неверного шага, чтобы сбить с ног и сделать что-то, как сообразил Степан, "нехорошее". Покуда свет не прогнал тьму, он успел реконструировать вероятный облик твари - у той было восемь ног или рук, конечностей, а жирное тело покрывал панцирь, из щелей между пластинами коего торчали шевелящиеся пучки жгутиков. В верхней части туловища располагалась условная головная часть с шестью фасеточными глазами вокруг свисавшего на грудь толстого хобота. Самой примечательной частью тела твари было брюхо - настолько огромное, что, пока оно колыхалось на полу, существо выглядело монструозным гибридом клеща и ваньки-встаньки.

"Вот и всё... так-то... конец фильма... не помогут, не спасут..." - Когда спустя секунду темнота рассеялась, в степановой голове вращался бессвязный серпантин повторяющихся слов. Он отложил стилус и осторожно, чтобы не смотреть назад, поднялся из-за стола, сделал несколько шагов к двери, открыл ее, вышел в коридор и лишь затем медленно обернулся, с тяжело бьющимся сердцем окинул взглядом комнату за креслом, в котором только что пережил неприятное потрясение.

У дальней стены в терпеливом ожидании застыла фигура, плотно задрапированная, но по всем признакам - женская, в капюшоне. Ноги художника невольно подкосились - не от страха, а от испытанного облегчения, ведь все вдруг прояснилось и встало на свои места. Появление кинической Девы Марии, то есть степановой Музы - Девы Марии с головой собаки, вполне себе могло сопровождаться явлениями темноты, холода и панического страха. Насчет природы Девы Степан иллюзий не питал - он знал, доподлинно знал, что все милые дамы и музы, которые известны человечеству, принадлежат к роду демониц, так называемых гламурных кис, валькирий промежуточных миров. Присущее дамам благоухание дано постичь лишь немногим, но даже те немногие неизбежно знакомятся и с другой стороной медали, со стороной демонической природы, которая сопровождается свитою кошмаров и раздирающих холодов.

-Известно ли тебе, - прощебетала киническая Дева вместо приветствия, - а впрочем, да, конечно-же, это тебе известно...

Она скромно клацнула зубами, потом облизнула острый носик и продолжила:

-В иерархии среди равных мне я числюсь восемнадцатой, а значит ты - среди истинных людей, среди реально существующих, восемнадцатый. И не только формально, а по существу, по могуществу, по влиянию, дорогой мой. Но когда-нибудь я стану второй кисой, а еще через некоторое время первой. Вот почему возложенное на твои плечи неси с уважением и гордостью, которая граничит с всепониманием и мудростью, характерными для того, кто уже завтра оденется в горностай и пурпур! Сегодня, друг чудесный, ты несешь свет искусства в сознания тысяч истинных людей, ты луч света, света лучины, но не скромничай, ибо это уже немало. Завтра наступит день, день ярости, день понимания, день, когда все кисы явятся на пажити...

Когда это слово сорвалось с уст, Дева Мария на мгновение прервала речь, прижала ушки к голове, но Степан, конечно, не обратил внимания на короткое замешательство.

-...приземлятся во вплоти на поле, побудут в селах вместе с истинными людьми, с милыми своими фаворитами, верно несшими весть небесных кис и преумножавшими радость, чистую, чистую радость, перекипающую через край! Ты светоч радости среди вопиющих и стремящихся, ты лучина, которой я дам весь огонь солнца...

-О, милая, милая... - Застонал Степан, пронзенный сногсшибающим умилением, он сцепил ладони на груди и подался вперед, сделал шаг и пал на колени, не уничиженно, но бодро, как юный жених.

-Я здесь, с тобой и никогда тебя не оставлю! - Лучезарно улыбнулась ему Дева. - Ты звал меня и вот я здесь, ибо киса никогда не оставляет своего преданного, сладкого, сладкого, истинного, настоящего, защищающего ее, дающего отпор непониманию, озаряющего общим нашим сиянием бездушную пустыню реальности, дабы продолжался веселый бал-маскарад, пир званых и избранных, игра Абсолюта, чистая, чистая радость!

Близость божественного, в том числе если речь идет о солдатах из далекого уголка божественного замысла, остановившихся на привал и соорудивших сцену из частей трупов и гусениц, а назавтра отправящихся по своему маршруту в другой богом забытый уголок замысла, суть чистое, чистое безумие, с чем не мог не согласиться Степан, лицо которого как-то дурно посветлело, а в глазах закружились золотые дикообразы благодати.

-Ты мой маленький дикообразик, ты могуч, я твоя сахарная, сахарная статуя свободы, я радуга... - Продолжала ласково щебетать Дева, время от времени поскуливая от избытка радости.

-Но есть одно но. - Ее голос резко похолодел, но не холодом паническим, а прохладою радостной, чистой прохладою, опоевающей уста и гортань жаждущих, чисто, чисто жаждущих.

-Что? - Пробормотал Степан.

-Для начала сядь, я твоя хозяйка и я хочу, чтобы ты сел.

-Все суки... я хочу сказать, все кисы - это мои хозяйки, но ты моя главная хозяйка и владелица... - Боясь оторвать взгляд от основы и центра вселенского блаженства, Степан не глядя развернул кресло и сел.

-Дело вот в чем. Как я заметила, ты стал известным мастером фурри-рисунка. Ничего другого я и не хотела, я пришла бы в ужас, если бы это стало не так, понимаешь?

-Кажется, да, понимаю! - Смахнув слезу умиления, молвил Степан.

-Но я обратила внимание на то, что ты каким-то образом избегаешь рисовать хуй. Почему ты так поступаешь? Не нравится фута? Или ты это делаешь, чтобы показать, что, кроме меня, тебе могут нравиться еще другие якобы чисто женские образы?

-О боже, я и не знал, что это может быть так...

-Воспринято? Проинтерпретировано? Пойми, никакой выбор слов не обманет любящее сердце. Я вижу этот маленький рессентимент насквозь и, надо сказать, наблюдаю за ним с радостью, с чистой радостью, ведь он часть игры, но я хочу, чтобы ты рисовал фурри девочек с хуями, понимаешь, чтобы между нами, между моим сладеньким жаконей и мной, высокой, как белая башня счастья и гармонии, больше ничего не стояло, никогда. Если бы ты огорчил меня, обидел, думаешь, в мире стало бы больше чистой, чистой радости?

-Нет!

-Слово не мальчика, но мужа. - С уважением произнесла Дева. - Я уже вижу тебя на высоком престоле в окружении истинных людей, танцующих в парах со своими кисами. Так будет.

-О, я знаю!

-Я тоже знаю, золотце, я даю тебе испить от чащи жаркопенящегося знания моего и нет никого другого, кто вынес бы хоть глоточек, нет никого, кроме тебя, кто вынес бы хоть капельку, кто выдержал бы этот объем информации, чистой, чистой информации! Теперь покажи, как ты рисуешь хуй, а я помогу тебе, если что пойдет не так.

Киническая Дева Мария устроилась на коленях у Степана, который и без того был от ее присутствия в сладостном восторге, а теперь окончательно поехал, превратившись в какую-то не то энергию, не то мягкую игрушку, сотканную из ниток антиматерии. "Помолись, пока рисуешь". В какой-то момент он краем сознания уловил проникновение, его член был внутри кисы, в мягком, обволакивающем протовеществе, в ласковом хаосе, но это все не имело для Степана никакого значения, все, что ему было важно, это нарисовать чистый, радостный хуй, как хотела хозяйка, это было молитвой истинного человека, молитвой не внешней, но сердцем.

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2017