Фракция Страстки

Экскурс в раффлезианскую историю

Фрактальная девица, спутница искусственных и естественных спутников, бороздящих просторы галактики, пламенноокая Страстка взрастила дерево. На него тотчас повесили несколько утюгов из метеоритного железа, а сверху увенчали роскошной звездой. Посмотрят справа - лучей у нее вот столько; слева - вот столько, а спереди если глянут, то увидят усредненное число. Количества лучей были совсем разными, так что порой казалось, что до сих пор не найдена общая система счисления.

Именно под этим деревом предпочитала Страстка отдаваться своему инфернальному козлу, который в глубине души был гермафродитом.

-Чего бы тебе еще хотелось, козлик мой? В какую позу встать скромной девице? - Внимательно переспрашивала она, следя за реакцией адского зверя.

Страстка - девушка-тростинка, девушка-восхитительный сумрак, прародительница палочников.

Массивный слепень сел на край нижней губы и из-за рядов игольчатых желтых зубов показался язык. Глаза девушки подернулись задумчивостью. История конструктивного сотрудничества обоих видов была стара, как мир.

Страстка без труда смогла припомнить подробности того, как все это начиналось. Зарю эры раффлезианского исхода она застала особью второго, как это называют ксенобиологи, экзистенциального цикла. В те времена она испытывала побочные последствия раннего (по вегетативным меркам) взросления - останки отгнивших остей и корешков бахромою волочились по земле, переплетаясь с молодыми стекловидными стрекалами в причудливый "рваный тюль", как его называли хранители ботанических анналов.

Фрактальный рост располагает отдельную особь к бесконечному размножению, овладевать методом контроля которого девушка приучается в течение второго периода своего развития. Растительная природа отличилась широтою взглядов, толерантностью и свободомыслием в том, что могло касаться прессинга, оказываемого на созданий, де факто не обремененных физиологическими сдерживающими механизмами. Каждая раффлезианка на протяжении всей свой жизни способна к бесконечному воспроизводству, имеющему безусловный, то есть исключающий необходимость стечения внешних факторов, характер.

Миры жесткой и своенравной природы, диктующей свои грозные законы и поддерживающей удушающую атмосферу страха, порождали совершенно другие виды характеров: круговая порука, в вязкие топи которой были погружены твари, обреченные на борьбу и взаимное пожирание, которое в свою очередь не отличалось особой эффективностью в плане усвоения генетического материала, предопределяла крайнюю напряженность отношений, в коих взаимовыгодное сотрудничество систематически подменялось соображениями управляемой недоверием корысти. Нативная иерархическая субординация со временем вытеснялась мотивами строгой функциональности: и насекомое уже не присаживалось на цветок ради сладкого лобзания - ласка росинок скорее пугала, чем составляла предмет вожделения. Любвеобильные губы растений не приоткрывались навстречу благоухающей гусенице без задней мысли, а когда из недр земных восползал слизень, напуганная и деморализованная травинка колебалась в нерешительности, тысячу раз взвешивая приоритеты и косясь по сторонам.

В то время, пока забитые трудовой повинностью пчелы летали на каторгу и поневоле сдружились (насколько позволяли условия воспитательного лагеря строгого режима) с растениями, слепни с оводами да мухами, как выяснилось, остались не у дел, вследствие чего стали склоняться к сотрудничеству с четвероногими и двуногими животными. Тысячи лет подобной практики сформировали линию разграничения характеров насекомых: опылители, вплотную сталкивавшиеся с высшей формой экзистенции, делались смиреннее, что, вкупе с рабским трудом, рисовало не слишком лицеприятный личностный профиль. В свою очередь паразиты-кровососы, беззастенчиво одолевавшие представителей низшей, животной формы, мало-помалу образовывали анархистскую фракцию, из числа представителей которой и изыскали своих младших союзников-коллаборационистов первые раффлезианки, когда анти-эскапистская идея и жажда новых генетических приобретений повелели им покинуть нативные пустоши.

Комары, мухи, слепни, а из иных форм - пиявки да рыбы-прилипалы сделались их верными сторонниками в мирах копошащейся животной плоти.

Пока первые исследовательские отряды раффлезианок обустраивались в без боя отвоеванных секторах реальности и предпринимали опыты генной модификации своей расы, Страстка безмятежно парила в облаках, периодически устраивая гонки со стаями юных медуз. Но еще задолго до того, как ей пришлось посетить Небесную Калькутту ради традиционного ритуала определения фракционной принадлежности, после чего она могла бы примкнуть к передовым отрядам или вернуться в нативные миры, чтобы коротать время в раффлезианских питомниках, ей привелось познакомиться с лакомыми гостинцами - колониальные товары привозили с собой старшие сестры. Страстке особенно приглянулся жирный слепень, столь потешно жужжавший на языке и щекотавший губу, что для этого сверкавшего нефритовым муаром живчика девушка вырастила дополнительный локтевой шип, в пазе которого мог с удобством разместиться любимец. После этого она не расставалась с милейшим слепнем, в коем не чаяла души.

Среди первых планет, по которым прокатилась лавина раффлезианского нашествия, был мир, задолго до того оккупированный пожирателями сознания. Конечно, он был далек от нативного экзистенциального пространства пожирателей. В противном случае те были бы обречены на полное уничтожение, потому как, относясь к категории насекомых, не имели возможности противостоять подавляющему прессингу вегетации. Короткий и разрушительный разговор произошел в долинах и низменностях, в коих копошилась животная масса: идеология насекомоцентризма сдала свои позиции, пойдя навстречу очарованию раффлезианской идеи. Планеты затаили дыхание и безмолвие разлилось по оголившимся скалистым долам, где отныне пунцовыми звездами распускались могучие раффлезии.

Эффективность модели размножения раффлезианок основана на том, что любая отделенная часть, включая отпавшую или "погибшую" ость, становится основой, на которой развивается новая полноценная особь, перенимающая все, в том числе приобретенные, генетические качества материнской. Кстати говоря, те раффлезии, что выращиваются в питомниках, представляют собой первую стадию развития дочерних особей. Их называют "молодильными раффлезиями" за качества сока, того самого мертвичного "молочка", которое, будучи столь же косметическим, насколько и пищевым, легло в основу концепции животного молока задолго до появления "млекопитающих" - искусственно взращиваемых на раффлезианских пажитях животных.

Века подчинения первых планет были началом эпохи раффлезианской инвазии и именно произошедшее в этот период поглощение генетического состава пожирателей стало определяющим фактором, который может пролить свет на дальнейшее, фиксируемое в исторических анналах, сближение раффлезианок с одной из самых зловещих специй существующей вселенной. Исследователи приходят к консенсусу в том, что касается понятия "эволюционного выбора": впервые распробовав вкус ксенобиологической ассимиляции, раффлезианки по закономерному стечению обстоятельств получили именно тот набор полезных свойств, который позволил им не только куда более эффективно продолжать начатую трапезу, но и воспроизводить модель естественной необходимости утоления голода. Ассимиляция чужого генетического материала означала ничто иное как определяющее ограничение нативной омнивалентности, ведь если не в одном, то в другом виде (находящемся в зависимости от актуальной экзистенциальной стадии) раффлезианка является самой эффективной после минеральных форм специей во вселенной, "повышение эффективности" коей в действительности может означать только ее перенаправление.

В результате первой волны раффлезианского вторжения пожиратели были отброшены от границ пустошей и вынужденно ретировались в нативные миры насекомоцентризма, освободив путь для второй волны, начало которой эксперты относят к третьему раффлезианскому тысячелетию по калькуттскому хронометражу.

Дрожь и трепет, достигающие интенсивности панического ужаса, распространялись быстрее раффлезианок, не спешивших покидать обжитых регионов. Казалось, что они продолжали существовать вне рамок той модели террора, который в умах обитателей пограничных регионов стал синонимом самой раффлезианской идеи. Фактическое бессмертие каждой отдельно взятой раффлезианки делало затруднительным исчисление поколений, которые, однако, и были положены в основу раффлезианского летосчисления. Это было сделано существами Хаоса, находившими естественно-научное удовольствие в изучении связей тварной иерархии и перипетий развития миров творения. С точки зрения калькуттских счетоводов, обосновавшихся в ратушах анклава Черного Креста, релятивные меры времени не играли, равно как не играют и не будут играть существенной роли: раффлезианское летосчисление стало еще одной графою в их бесконечных писаниях. Для тех же обитателей тварных миров, которые, набравшись смелости, выбирались к краю горизонта и сквозь зрительное стекло прозревали сферы, обыденность раффлезианок представала вплотную соприкасающейся с реальностью неподвижных звезд или вечных камней, а это только усугубляло страх.

Благодаря набиравшему популярность страху, фракция анти-эскапистов, которая, напомним, выступала против ухода от реальности и полного возвращения к вожделенному модусу экзистенции прото-раффлезии, стала ассоциироваться с раффлезианской идеей как таковой, но, как учит история, если кто-нибудь считает, что актуальность уже преподнесла самые свои злые сюрпризы и излила все, что у нее было в черном сердце, то это означает, что реальное ухудшение еще даже не начиналось. Деградация качеств жизни имеет бесконечный потенциал. Именно в этом пришлось убедиться объективной реальности к концу второго периода раффлезианского вторжения, когда и была впервые опробована система пажитей, вся информация о которой, кстати говоря, также ориентирована на анти-эскапистское понимание и лишь фрагментарно касается внутренних процессов, в течении миллионов лет предопределявших развитие раффлезианского общества.

Само появление пажитей и то, каким образом они были организованы, основано на одном стратегически важном качестве раффлезианской модели размножения: его фрактальная непрерывность предопределяла появление астрометрически точных техник управления этой способностью. В результате сознательной модификации, раффлезианка уже на ранних экзистенциальных стадиях получала инструмент направленного воспроизводства любой части собственного генетического кода. Это, конечно, не оказывало прямого воздействия на "побочные эффекты", такие как самопроизвольное возрождение целой раффлезианки из любой оброненной ости, от которой рекомендовалось избавляться путем кальцинирования, но делало возможным воссоздание каждой специи из тех, которые когда-либо были ассимилированы раффлезианками, в рамках единой фрактальной структуры. Понимание этой техники позволяет уяснить, что любой мир пажитей во всем его цветущем многообразии является дочерней особью охотящейся раффлезианки.

Следует заметить, что де факто весь мир торжествующей вегетативной идеи является дочерней особью прото-раффлезии, фрактальная структура которой имеет собственные представления о метаболизме, сводить который к каннибализму было бы чересчур натянутым упрощением. Питание мертвичным нектаром дочерних раффлезий столь же естественно для девушки из питомников, как и насыщение энергиями пажитей для фуражистки. Но какое место та и другая занимают в бесконечной дочерней структуре - это вопрос, ответ на который предоставляют писания, отдаленные от когнитивных дискурсов так же, как метафизическая пустота отдалена от помыслов отдельной прибрежной песчинки. Несомненно, что развитие дочерних пажитей представляло лишь одну из сторон модификации единого принципа.

Страстка испытывала непреодолимое природное влечение к своему любимцу: она прислушивалась к себе и до ее слуха доносилось мелодичное гудение, с которым из желез паза сочилась слизь. Она щелкала третьим веком, находя удовольствие в том, чтобы сдерживать растворение подопечного, ощущала холодный ветерок, когда приоткрывала клапан. Постанывая от избытка чувств, девушка наблюдала за тем, как неловко слепень забирается на края, его неуклюжие лапки щекотали роговую оболочку, когда он упирался фасетками в розовую пленку покрытия. Страстка выпускала тонкие шипы, по волоскам которых подопечный безопасно соскальзывал на дно паза. Ее не оставляло щемящее чувство обреченности: рано или поздно, может быть через тысячу лет, жизнь любимца закончится, потому что что-то изменится в ней самой; она оглянется назад и найдет в уголке генетической памяти тень былого увлечения, ныне существующего в тысяче дочерних миров, но являющегося ли прежним, тем самым, кого она любила?

В ее сознании родилось предчувствие: это было мироощущением никогда не существовавшей фракции, отрицающей как эскапизм, так и прогресс завоеваний. Никто не знал об этом - это было не эффектно, в этой песне не разворачивали своих рядов эскадры всекосмических баталий, не испепелялись тысячи миров и не замирали в немом ужасе миллиарды очей, взывающих из пограничных планетарных систем. До сих пор неоформленная находка, порожденная фрактальной структурой прото-раффлезии, которая, стало быть, думала об этом в своей бесконечной сонной неге. "Сейчас, когда чувства мои пылают, как горючее томление каждой пластины экзоскелета, сейчас..." - Пела Страстка, глотая слизь, в коей плавал обсосанный живец. Под ее веками разворачивалась матрица генетической модели - ее ловкие пальцы быстро перебирали звучащие сочленения, отзывчиво мерцавшие и наполнявшие песню очаровательной изнанкою контрапунктов.

"Я сделала это." - Пела она, девушка-тростинка, девушка-восхитительный сумрак, прародительница палочников, до которых, впрочем, очередь дошла не раньше начала второго раффлезианского тысячелетия по калькуттскому хронометражу. Страстка предприняла беспрецедентный доселе акт размножения, в приливе чувств продолжив свой род: ради возлюбленной специи произвела девица специю, в которой не было ничего, кроме той специи. Она не родила лучшего, не родила худшего, не создала подобия своего, а деликатно и нежно соткала из нитей точно того старого слепня. В это созданье вложила она душу и дала ему историю от первых дней мира, наделила всеми знаниями и памятью, как если бы сознание прежнего перенеслось в только что рожденного. Такова была сила любви юной раффлезианки.

 

см. тж. Раффлезия (Словарь Суккубов)

и Масло Абрамелина: 3. Анклав Раффлезианок

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2017