Масло Абрамелина

1. Сеть Абрамелина

Масло АбрамелинаПосле того, как мы нашли в местечке по имени La Puerta радужную площадь с конем и фонтаном, под которым вскоре обнаружился и хладный алтарь, Донна Анна потребовала колдовского масла, ведь ей вздумалось нарисовать вагину на гладком и ладном лобке нашей ангелической подруги.

-Начало огня, - задумчиво говорила она, подбоченясь и отставив копыто таким образом, чтобы позволить струящейся материи великого космического и украшавшего ее бёдра пояса ниспасть, дабы в затенении колен что-то блеснуло отраженным светом звезд, - начало огня - это спираль, находящаяся в нашем животе.

С этими словами она повернулась к Донне Мариам. Та серьезно кивнула и покосилась на меня.

-Чтобы раскалить хладный алтарь, - с деланным целомудрием в голосе продолжала Донна Анна, - потребуется обратное воздействие. Мы могли бы написать на нем спираль, но в данном случае нам нужно нечто большее, а именно, мы хотим узреть личную инициативу, движение изнутри хладного камня. Увидев знаки, нанесенные руками скромных девиц адского спокойствия на сияющую гладь третьей стороны, камень покажет свое истинное достоинство и, если повезет, наполнится пассионарным жаром.

-Жар этот, подобно сверлу или коловороту, - высокомерно подытожила Донна Мариам, - пробдеет лишенную инициативы, но податливую плоть неорганического тела. Так задача наша будет решена - с блеском и триумфом выйдем мы отсюда и станут петь бесчисленные народы в гимнах о "тех создательницах ктеиса, существовавших во времена оные".

Я не мог не согласиться со взвешенностью плана Суккубов и стал обдумывать поездку за маслом, которое, конечно же, доступно было в любой провинции, но, поскольку я желал действовать наверняка, то искать его мне следовало в Небесной Калькутте, где среди чернокаменных куполов и шпилей гуляют пригожие блондинки, носятся могучие рикши, а в каналах таится ящер. Среди звезд и лучей, намечающихся линиями бульваров, в безмолвной неге дремлют полуденные особняки, на крышах которых играют в мяч и ловят удачу красавицы с платановыми бедрами.

Магазинчик принадлежал Абрамелину Смертославычу, знатному коробейнику, бывшему владельцем сети галантерейных заведений и крупных лавочек. Здесь, вне всякого сомнения, должно найтись масло - растительное да веретенное в ассортименте, который делает мечту навью. Миновав выставленные образцы перстней с печатями, рядом с которыми поневоле ловишь на себе взгляд из-за угла, я оказался в уютном тупичке, где глаза мои защипало от едких испарений масла - по всей очевидности, склянки черные наполнялись липкой пленкою, что образуется на пузырях, которые плавают в гиблых, совершенно не исхоженных регионах болотистой Дельты.

"У Абрамелина тон и вкус одного цвета" - Гласит традиционный девиз коммерческой сети. А хорошим тоном, стало быть, считается не располагать тесные ряды побрякушек да склянок в алфавитном порядке, ибо что для одного алфавит - для другого повод к досадному огорчению. Итак, при входе посетителя одаривают прям по-барски, ему вручается табличка, которая называется у них почему-то мнемонической. При содействии же оной таблички, если поднести ее к любому глазу или, по желанию, к уху или даже приложить ежели к языку, то видишь ты и чувствуешь порядок, в коем знойные козочки, помогающие Абрамелину, раскладывают товар-товар - удвоенное же слово сие уже сегодня прочно ассоциируется с торговлей коробейника-мастера, хотя не ясно, от чего пошло такое удвоение, но в стенах этих зданий говорят только так: товар-товар.

"Дух предков", "Блеск коготков", "Сладострастка и лакомка" - чего только не отыщешь в лавочках славного Абрамелина! Была здесь даже такая диковинка с прозаическим, как в детстве или в девичестве - для кого как, - названием "Масло для загара", выведенным наивной стилизацией буквиц так называемого прямописания на тюбике, который, в свою очередь, заставлял конструкцией своей, в которой сочеталась строгая безыскусность провинциального юзабилити с верностью пропорций, любоваться, как печатию великого магистра - и поднимался, витал над тюбиком образ сурового старца, с достоинством покручивающего завитки сдобренных краской да помадою усов.

Вот "Масло съестное ядовито-зеленое" с красноречивой живостью сверкает нефритовой слизью во глубине под притертой крыжечкой толстого и мутноватого океанического стекла, которое можно найти только на островах, а значит цена малого сосуда считывалась трижды, а может и достигала (без особого на то труда) четырехкратной отметки.

Тут меня передернуло, я застыл со смесью возмущения и изумления на лице, затем невольно повращал головою, потом мечтательно улыбнулся: как же так, думал я, ведь это густое зелье (я имел в виду пузырек "Болотницы") собирают по мирам, как пчелки мед, бесчисленные демоны. Наверняка подделка, но не помешает присмотреться. "Эссенция песни кузнечика" - не то. "Ладан для подышать" - вот так просто, искали вы его, искали, но не нашли, а в заведении почтенного Абрамелина оно уже давно есть, но это опять не то, что мне нужно. "Витриол любителя мудрости" - снова не то.

Ректификаты и сырцы, разжиженные камни и сгущенные цветá радуги, пригодные для рисования, например, пером, содрогались под авторитетным прессингом мнемонической скрижали и протягивали руки друг дружке за ради заключения союзного договора.

-Могу я вам чем-нибудь навредить, уважаемый господин? - Голос, сочетавший резкость с мелодичностью тихого ветерка, оторвал меня от изучения ценников. Немного поодаль стояла высокая тонкокостная дьяволица с печатью сети Абрамелина. Печать была нанесена инкрустацией на поясную мандорлу.

-Абрамелина. - Полузакрыв глаза, представилась она. Все сотрудники заведений сети носили это знатное фамильное имя, как клеймо, предъявителя коего откуда прогонят взашей, откуда не прогонят, но везде в любом случае примут во внимание.

-Дело вот в чем... - Я выразительными жестами сопровождал объяснение, выслушивая которое, дьяволица томно постанывала и кивала, а время от времени чертила витиеватые, но все же простенькие и понятные каждому, как иероглифы, знамения перед собою в воздухе коготком. Она наклонила голову, поймав пролетавшую тень, очертившую на лице ее грубые линии, неотъемлемые от профессиональной неотразимости: сверкнул из таинственного затемнения глаз, затем округлилась монументальная скула, высунулся змеиный язычок, сквозь иглы зубов вылетело облачко дыхания, а смоляной водопадец блесток пролетел по тонким косам, разметавшимся по груди и кисточками, как кисеями драматического театра, ретушировавшим напряженные соски красного накала.

-Я попытаюсь вам навредить, чем смогу. - Снова проворковала она, всеми языками тела говоря о том же: о профессиональной чести дома Абрамелина. Затем продолжила, облизнув чудные губки, а длинными пальцами в воздухе совершив, как веером, детально отработанные движения: - Вот что: вам нужно масло Абрамелина!

Произнеся ударный девиз, она состроила глазки и сквозь безвидные зрачки принялась оценивать мою реакцию.

-О, это масло Абрамелина, масло Абрамелина - кто же о нем не слышал! - В тон демонице воскликнул я, сделал полшага назад и, откинув руку, щелкнул пальцами.

Мы внимательно наблюдали друг за другом, пока спустя минуту продавщица не нарушила молчания - и тогда напряжение между нами достигло своего апогея.

-Масло без цвета и запаха, инфернальный ойл производства Абрамелина. - Сказала она, опустив пальцы на пояс.

-Кажется, это то, что я искал. - Я серьезно наморщил лоб и в задумчивости погладил бороду. - Вы мне поможете разобраться в богатом ассортименте Абрамелина?

-Я сейчас. - Она нарисовала в воздухе примитивную печать и несколько мгновений бегала по ней глазами, а потом уверенно кивнула: - Масло Абрамелина, которое вам нужно, без цвета и запаха, но очень богатое...

С этими словами демоница, целомудренно сжав бедра, опустилась на краешек дивана, приглашая меня устроиться рядом. Когда я сел, меня обдало жаром, происходившим от обнаженной чешуйчатой кожи Абрамелины. Она приподняла подол пояса и осторожно отставила в сторону копыто, демонстрируя один из самых удивительных лобков, которые мне доводилось видеть. Я невольно наклонился, объятый интересом, и с уважением приблизил лицо к колдовской чаше блуда и смертодеяния.

Чаша Абрамелины была, как полдень, суха - в чарующей голограмме, путающей направления и глубины, где угадывалось дно цвета лазури, по которому были с астрометрической равномерностью рассыпаны маленькие пурпурные звезды, мог бы без остатка потеряться какой-нибудь большой мир, а то и целая их система вместе с лестницею творения. Края лона наинизшей природы странно поднимались, как бывает ведет себя горизонт очень большой планеты, если упасть на ее равнины сентиментальной молнией да поселиться в одиноком домике на берегу.

Я видел мерцающую ленточку живого и мертвого ручья - в лучах хаотической плазмы там зиждились гибкие щупальца, с коих капало масло - чудесное масло Абрамелина. Оно прижигало кожу и осветляло низвергавшиеся в туман волосы дьяволицы.

Нет никакого секрета в том, что уход за волосами - наука чрезвычайно важная. Вне зависимости от обстоятельств. Умащению волос помадой и наложению пудры должен посвящать утренние часы тот, кто не хотел бы прослыть неряшливым, но, что касается волос натуральной блондинки, то уход за ними переворачивает все человеческие представления, вплотную подводя к переоценке ценностей.

Что пыль времен для золотых волос, летящих, как паутина - как знойные лучи? Ничто. Никем не будет нарушен порядок, лежащий под и происходящий в то же время из нее - из олицетворенной природы огня и холода.

Будьте же вы мутными или влажными, о сияющие, как очи дикой горлицы, волосы, будьте ровными или заплетенными в косы, отчаянно перепутанными, тусклыми, встающими дыбом в восходящих потоках вулканического дуновения, вы прекрасны во всех направлениях развития вашей феноменологии.

Абрамелина - девушка с золотыми волосами, прислужница дьявола. Десять наборов накладных ресниц носит она - запасливая, как сама вселенная. До тридцати и более расцветок ее париков, наиискуственнейших кос - черных, как вороново крыло, и белых, как брови вековой древности, - до них, как до клавиш клавесина, касались длинные пальцы, выбирающие наряд этого дня и этой ночи. Я услышал тайную ее мысль, а око мое заострилось на тонких паутинках ее решений, разбросанных по полям, по океанам, по небосводам космологической чаши. Вместе со знанием буквиц на языке моем таяли летучие ароматы эфира, лакаемого из хрустального ручья.

Масло эфирное ли, коричное, гвоздичное ли капало с языков многоводного течения? Я теряюсь в сомнениях, ибо ноздри мои ловят аромат, знакомый им по сосудам изначального томления Хаоса, по сосудам из теснилища, к изящным горлышкам коих припадают утомленные огненные змеи - сосут и сплевывают яд, пускают облачка дыма под сводчатые потолки - под потолки ли небытийных подвалов или под небеса вечного города? Эти запасы я видел в палатях Донны Анны: ровные ряды амфор, наполенных смертотечением, которым увлажняют очи свои, освежают уста, брызгают из пульверизатора блудные дочери той силы, прежде чем наводнить лестницы и мосты бесчисленного множества миров своим присутствием. Между амфор и колб не было ни одной, которая не блистала бы неотразимой неповторимостью. Все эти духи проституток были смесью сущностного благоухания. Патентованное масло, которое предлагала Абрамелина, содержало в себе ту же смесь.

2. Усадьба Абрамелина

Пройдя за ручей, я немногим погодя вышел к деревне. Она мне сразу приглянулась немноголюдностью своей, а также той деликатностью, с которой маковки пряничного кремля багровели под небом - небо же наливалось тяжелой предгрозовой сонностью, а в сонности носилась одна единственная ласточка. "Как мило," - сказал я себе, - "и со вкусом все это создала Абрамелина." - Зная, что та меня слышит, я постарался придать внутреннему голосу оттенок делового отношения к делу.

В одном огороде я насчитал двадцать раффлезий, а потом сбился - в ряду было будто бы пять, в следующем четыре, но, когда взгляд ненадолго уходил в сторону, появлялась неуверенность, приходилось возвращаться, чтобы пересчитать. Я осторожно прошел между грядок и завернул за угол, где увидел мужика. Тот сидел на скамье и внимательно изучал лежащий на коленях предмет, обхватив его крупными серыми ладонями.

-Эй, могу я вам чем-то навредить? - Подняв голову от шкатулки, мужик неприветливо кивнул. В его глазах читалась смесь испуга с традиционной неприязнью к чужакам, но тем не менее, он, пересиливая себя, возносился на невиданные высоты драматической игры, формирующей тонкое сплетение смещающихся интонаций, читая которые, я должен был одновременно верить и не верить, знать о том, что под внешней правдою лежит ложь, но не иметь представления о том, насколько в действительности поверхность лежит на поверхности. Быть может, следовало читать наоборот и принимать за чистую монету что-то другое - в том и состояло искусство розыгрыша.

-Прежде всего, здравствуйте. - Отвечал я со сдержанной улыбкой, а затем поклонился по древнерусскому обычаю. - Здравствуйте и пусть на земле вашей всегда цветет раффлезия.

Мужик недоверчиво кивнул и прищурился.

-Должен сказать, - продолжал я, - что изба у вас переживает не лучшие дни. Наверное что-то интересное имеете вы в руках - что-то такое, заставляющее вас забывать о работе по дому?

Эти слова положили начало потеплению и мужик невольно рассмеялся.

-Все это неважно! - Он простодушно махнул рукой на покосившуюся избу. - Нет в мире ничего особо ценного, что сравнилось бы с этим.

Сделавшись убийственно серьезным, он покосился на шкатулку.

-Табакерка? - Предположил я.

-Она самая. - Мужик бережно погладил коробочку.

Не найдя нужных слов, я цокнул языком и сглотнул. Потом еще раз цокнул.

-Марья, девка моя, сейчас принесет кисленьких сливок. - Добродушно сказал мужик.

-Это очень кстати. Киснет то хорошо, да?

-В наших краях все киснет хорошо! - Раздался голос девки. Она говорила с каким-то нездешним акцентом и одета была в одну драную юбку, но груди ее не свисали мертвенной тяжестью, а напротив - приютились пикантными черными (девка и сама была черной) овальцами, что выражают самую суть вечной женственности, о которой писал еще Гете. На шее у веселой девушки был металлический ошейник, с коего свисали две цепи - одна была прикована к поясу, поддерживавшему юбку, другая же волочилась по земле, предоставляя значительную свободу передвижения. Конец цепи терялся в темных сенях, где, очевидно, и было девушкино логово - подстилка или же соломка на полу.

-Славная у вас рабыня. - С уважением обратился я к мужику, стараясь говорить о присутствующей в третьем лице, как подобает, когда вы на галере среди бессловесных трудоголиков беседуете с торговцем черными деревом. - За сколько взяли...

Я осекся и побледнел, поняв, какую бестактность допустил. Мужик насторожился. Пристально посмотрел на меня и положил табакерку на скамью. Оперся ладонями на колени.

-Вы хотите знать, сколько мне за нее дали? - В его встречном вопросе слышался едва сдерживаемый гнев. Я развел руками.

-Да, я хотел спросить, сколько вам приплатили, чтобы вы ее взяли.

-Да за понюшку. - Он простовато махнул рукой. - Знаете, как было - я пришел к концу раздачи, а что у меня было с собой - только вот это...

Говоря о табакерке, мужик посветлел.

-Меня спрашивают, что тебе, а я такой говорю, у меня и карманов то нет, ха-ха! - Он по-простецки прыснул и я учтиво рассмеялся, чтобы поддержать праздничный настрой.

-А потом я говорю такой, вон моя табакерка, сыпаните по-доброму понюху и я тогда уйду.

-Понимаю. Здравое решение. Значит, эту вы получили вместе с понюхой.

-Эту? Девку вы имеете в виду? Ее, конечно, пришлось взять - рабыня в доме всегда найдет себе место, как у нас говорят. Ну девка-то освоилась.

-Скажите, а девка успела ли уже внутренне сгнить?

-У нас тут все хорошо гниет! - Та ответила столь резво, что это развеселило мужика. Ему оставалось только кивнуть, что он и сделал со всей потешностью, подобавшей этой ситуации.

-Ну давайте тогда кислых сливок! Будем пировать! - Я с улыбкой подошел к девке. Та смущенно улыбнулась и сверкнула глазами - удивительно белыми на остром черном лице. Затем ловко наклонилась с крынкой, наполняя керамический стакан желтоватой жидкостью, от моментально поднявшегося запаха которой меня передернуло.

-Только от мертвых коров. - Заметил мужик. - Я сам не стал бы доить, но, раз девка у меня есть, ей и приходится. Марья, тебе не боязно?

Девка смутилась еще сильнее и помотала головой, забренчав цепями.

"Земля родит для них все, что только может потребоваться. - Размышлял я, поднося стакан к губам. - Она производит одну отдельно взятую корову и та моментально умирает только для того, чтобы девка, живущая при мужике, смогла собрать мертвых сливок, а затем, согревая их теплом собственного гниения, окислить, превратив таким образом в изысканное лакомство."

-Марья! - Резкий голос мужика вывел меня из задумчивости. Оказалось, я стою со стаканом в руке. Мужик приподнялся с завалинки и, выпучив глаза, взмахивал грубыми ладонями, пытаясь что-то сказать девке.

-Марья, - взвыл он, - чего ты встала, как истукан, навреди гостю. Он не может пить - навреди ему, я сказал!

На лице чернокожей девки появилось выражение той пугающей решимости, которое приписывают оскорбленному чувству материнства. Я уже видел такое на плакате "зовущей Родины-матери". В следующую секунду края стакана резко вдавились в губы - невысокая и хрупкая на вид рабыня стальной хваткою держала меня за шею, при этом другой рукой толкая стакан с усилием, достойным паровой машины. Бессильно хрипя, я захлебывался зловонной жижею, видя перед собой сосредоточенное сверкание очей Марьюшки.

"Масло." - Промелькнуло в моем сознании. Это слово сразило меня, как удар грома. Я пришел в этот созданный внутри Абрамелины мир, чтобы получить масло, выбрав его в богатом ассортименте, и выбор мой делался именно здесь - сейчас.

Опустошив стакан, я отер губы посеревшим полотенцем, которое было наготове у девки - она загодя достала его из-за пояса. Полотенце казалось пропитанным какой-то клейкой субстанцией.

-Были у отца моего пчелы - целая пасека. - Донесся голос мужика. - А как его убили, то хозяйство все захирело. Пчелы у меня умерли - последние два роя - в прошлом году, и вот лежали они мертвые на полотенце. Я сам бы не стал волноваться, но раз девку взял, то ее чем-то надо было занять. К тому же ей надо чем-то вытираться по-жизни.

-После бани, например. - Догадался я.

-Да, после холодной бани, которую не топили с тех самых пор, как бросили там в углу отца моего. Бандиты. - Мужик с тяжелой усмешкой смотрел на меня.

-Понимаю. Плохое у вас полотенце - поболе грязи от него, чем могло быть свежести. - Я улыбнулся и отер губы, потом вернул полотенце девке.

-У нас тут все по-хорошему плохое! - Обрадовалась та и кокетливо толкнула меня бедром. Превозмогая головокружение, я сделал несколько шагов в сторону от этого толчка, добрался до стены и вцепился ногтями в расшатанную доску - она крошилась под пальцами.

-У нас тут все хорошо умирают! - Сквозь пульсирующий туман слышался голос Марьи. Она звонко расхохоталась и смешинки были столь заразительны, что засмеялся и мужик. Я, между тем, обливался потом - отрава, которую дала девка, быстро распространилась по всем конечностям. Под действием яда было трудно контролировать движения и я наконец свалился на скамью рядом с мужиком, безвольно вжавшись лицом в бревна сруба.

-Где же мои манеры... - Прорывалось из-за клочьев мутной пелены. - Я не представился, а ведь следовало. Смертославычем зовут...

"Абрамелин!" - Подумал я, прежде чем провалиться в забвение. То был собственной персоной достославный коробейник-мастер Абрамелин Смертославыч - именно к нему отвела меня... Абрамелина.

Я шумно выдохнул застоявшийся мертвый воздух и с силою отвел взгляд от колдовской чаши. Дьяволица скромно опустила ресницы, из-под которых по мне скользил безвидный, внимательный взор. В своей руке я держал пузырек масла Абрамелина, найденного в космосе, который был создан магией превосходного существа.

Чтобы получить эту вещь, я прошел половину вселенной, но придет час и умелые руки используют масло - как краску из лавки товаров для художника.

3. Анклав Раффлезианок

Хоть я и распрощался с Абрамелиной, дух ее могущественного рода оставался со мною, а что касается планов на ктеис, которые требовались Донне Анне, чтобы начертить по-науке верный и точный образ, то не было во всей вселенной - по-крайней мере, в ближайшей видимости - никого, кто столь же отменно владел бы планами, как девушки-раффлезианки - представители знатной семьи плодожорок, что из рода пожирателей. Мне предстояло отыскать в болотах Дельты вход - своего рода щель в топологии Хаоса - и выйти прямиком на раффлезианские пустоши.

Впрочем, я поступил по-другому и обратился к рикше, попросив этого могучего исполина доставить меня на другой конец города в сады раффлезианок. Этот момент достаточно важен, ведь, не знай я о том, что в Калькутте существует раффлезианский анклав, то мне, как какому-нибудь простаку, пришлось бы пускаться в приключения, повторять испытанные шаги, достигать лестницы, спускаться в пекло, а после я должен был бы вытерпеть долгую дорогу вдоль реки - путешествие, которое могло разделить участь плавания - просто плавания. Итак, всего этого я был счастлив избежать и, наслаждаясь ароматными ветрами, которые наполняли славный город, восседал на движущемся престоле, при этом со всей важностью отдавая глубокомысленные команды добродушному гиганту.

Здесь, в Калькутте, есть близкие моему сердцу улицы, и вон те дома - или те палисадники со сверкающими сквозь роскошную зелень нетленными стенами приземистых вилл - монументальные памятники идеальному, но, увы, не всегда достижимому возвращению домой. Тем не менее, столица всех миров достаточно велика, чтобы не оставлять иллюзий на счет возможности подработать гидом. Без рикши я бы не справился. О том и речь.

Проезжали мы по широким и узким улицам, прямо сквозь лабиринт, - не с ветерком, но с душком, ведь на колеснице по бокам встроены амфоры, из-за которых движущийся престол и имеет всем знакомую форму широкого ларца, а передвижение его угадывается в радиусе нескольких кварталов. Мне доводилось слышать о том, что это и послужило причиной запрета на поездки в некоторые анклавы, но лишь теперь я со всей ясностью осознал, почему. На одной из улиц в центральной части рикша, как следует разогнавшись, обернулся и пристально посмотрел на меня.

-Ну и как - понравилось у Абрамелинов? - Медленно спросил он. Я не сразу пришел в себя от подобного обращения, которое показалось мне верхом бестактности, просто конфузом таким, что дальше некуда. Нечто из этой оперы произошло со мною в поезде, когда ехал я в Гармиш из Шварцвальда, а крестьянин неотесанный, забравшийся в вагон, громко спросил, весело ли было в Гармише, но он даже не сказал "в Гармише", а сразу "в Гармише-Партенкирхене" - в ответ на что я попытался тихо дать понять ему, что направление, о котором он ведет свою речь, не соответствует моему настолько, насколько это вообще возможно, но куда там - так и пришлось терпеть расспросы, покуда крестьянин не слез на своем полустанке. Больше всего я теперь боялся, что и рикша примется кричать по-деревенски на всю улицу, и то, что передо мной был представитель древней расы гигантов, нисколько не переубеждало, а скорее делало боль ожидания еще невыносимее.

Наконец я молча кивнул и рикша отвернулся, выразительно втянув воздух через ноздри. Я понял, что благоухание масла Абрамелина было куда интенсивнее, чем казалось мне, потому как я к нему привык и выработал толерантность, а свежий взгляд живо распознавал неповторимую матрицу запахов, на фоне которых скромно отступали в тень все чарующие ароматы колесницы. Итак, вернемся к выборочному запрету на поездки в определенные части города: обитатели побогаче, несомненно, не опасались за свои благоухания, но бедняки имели основания считать, что заезжий рикша станет невольным нарушителем дистанции, войдя в каждый дом. Апропо бедняки, они, конечно же не в пример богаче иных царей, ведь это же Калькутта - столица всех миров, - но чем богаче становится бедняк, тем богаче делается и богач, спираль же преобогащения способна эскалировать, а пропасть между бедными и богатыми усугубляется в гиперфакториальной прогрессии.

Раффлезианский анклав был одним из богатых, но, чтобы попасть в него из соседних районов, требовалось пересечь полосу запустения, сочетавшую в себе эстетические и практические плюсы нативных раффлезианских пустошей с той данью предубеждениям, которой оплачивается лояльность доброго соседа. Раффлезианки считались опасными и притом скрытными, а обычаи их народа кое-кого могли навести на мысль поселиться подальше. Рикша принадлежал к числу этих кое-каких и наотрез отказался не то чтобы заезжать, а подъезжать вплотную к воротам, вывеска над которыми гласила:

"Ни один человек не перенесет через этот порог своей ноги." - Спрашивается, чего было опасаться?

"Тут все сложнее." - Сказал я себе и шагнул внутрь - прямо на приятно поскрипывающий песок, что был щедро рассыпан по брусчатке. В моей памяти возникла почти сентиментальная картина побега из города атипичных Суккубов, которые в то время состояли в союзе с пожирателями. И вот теперь я вхожу в самое логово, как если бы ко мне на улице подошел человек и стал убеждать зайти в церковь скушать облатку, я бы сказал ему, "дружище, вы сейчас подошли к самому логову - оно перед вами во плоти - и мне вот просто интересно, чего вы сами ждали?"

Технически раффлезианки являются, как я уже сказал, женскими особями пожирателей, экзистенциальные циклы которых и без того запутаны, как морские узлы, а уж тут природа, ведомая демонической родовой волей, особенно постаралась. Заимствуемая гиноморфность это как раз тот признак, который позволяет отнести раффлезианку к женской гендерной категории, но в этой форме девушка проводит лишь незначительную часть жизни. Рождающаяся в виде изысканной и опасной плодожорки, визуально напоминающей португальский кораблик, среднестатистическая раффлезианка в течение полутора или более веков остается в подпространстве, также известном как реальность субгравитонов. Некоторые из щупалец, которые можно наблюдать в субгравитонных тоннелях Суккубов, имеют честь принадлежать именно этим милым созданиям бездны. Не вполне ясно, как происходит заимствование генетической структуры, но есть основания считать, что повзрослевшая плодожорка сознательно делает выбор, наблюдая за гиноморфами, - таким образом, сама плодожорка в известной мере тоже становится гиноморфом, но на этом цикл ее метаморфоз на заканчивается - считают, что она не находит полученную форму достаточно сбалансированной, и это вынуждает ее искать влияния дополнительного генетического материала. На этом этапе, я полагаю, и происходит формирование того генотипа, который широко известен как девушка-раффлезианка.

-Никто и не обещал, что это тело будет жить вечно... - Слова, как из иного мира, куда заглянешь мимоходом, донеслись из раскрытого окна под портиком одного из вторых этажей, последовало подвывание и затем ритмичные булькающие звуки, перемежающиеся тем позвякиванием столовых приборов, от которого на душе становится светло, будто вернулся в детство и идешь по улочке, а из окошек где-то там в выси слышится деловитая суета - дела житейские.

Помня о горьком опыте и зная о том, что другой возможности вызвать раффлезианку у меня не будет, я остановился у мило разукрашенной витрины и с головой ушел в изучение пепельниц, среди коих особым шиком выделялась массивная, почти полуметровой ширины, выполненная из чеканной меди цветущая раффлезия, на перекрестьях лучей которой развалилась неразлучная троица обезьян. Дикую раффлезию можно повстречать во многих уголках вселенной, но я имел основания полагать, что некоторая недосказанность в вопросе происхождения вида...

За спиной своей я заметил движение, но не стал оборачиваться сразу, а помедлил, изображая саму рассеянность, мол, стою и произношу одними губами замысловатые цифры с ценников. Этим, я надеялся, мне удастся расположить к себе крадущуюся раффлезианку.

Затем я обернулся и с достоинством приветствовал девушку, которая была одета в модный калькуттский сарафан.

-Я слышал, что все раффлезианки - большие лакомки. - Сказал я, подавшись вперед, и учтиво прикоснулся губами к кончикам ее когтей. Она опустила ресницы, но глаза из-под них сверкнули с необычайной прозорливостью. Если вы встретили кого-то с очень умными, как говорят, глазами, то они будут умными при всех обстоятельствах - умными и глубокими, и небывалый драматизм отразится в их сочных гранях.

-Но я также читал, что ни один человек не перенесет своей ноги через порог вашего анклава, и это, как мне стало известно, потому, что вы используете от человека только голову. Я же, к вашему сведению, принадлежу к другому роду, назовем его третьей стороной, и человеческий облик использую, как и вы, потому что он был, а не потому, что планирую в нем продолжаться и плодиться.

-В таком случае что же привело вас сюда? - Сказала она, мелодично возвышая голос от первого слова к концу. Разница была в районе обертонов, но какие это были обертона!

-Резонный вопрос. Я буду с вами не совсем честен, если скажу, что привело меня сюда лишь праздное любопытство. Невзирая на потребность в знаниях, которые имеются здесь... у вас где-то ведь они... имеются? - С этими словами я вопросительно взглянул на раффлезианку. Та выдержала паузу и кивнула.

-За знаниями, но не только за ними устремившись, я проделал этот путь. Меня волновал не мрачный обмен, не холодное рукопожатие, даже не звон монет. Совсем другое. Я намерен ближе познакомиться с вами.

-Со мной лично вы имеете в виду, а, у? - От подвывания, прорывавшегося сквозь вибрации тембра, бросало в дрожь. Я ответил утвердительно.

-В знак того, как сильно я к вам расположен, предлагаю разделить это. - В моих пальцах появился флакон Абрамелина, который не мог не заинтересовать раффлезианку.

-Позвольте мне. - Мне пришлось с улыбкой остановить ее, когда, от волнения выпустив шипы, она метнулась к флакону. Щеки девушки порозовели - она смущенно сделала шаг назад, а потом, покачнувшись, еще полшага в сторону. Я достал платок, осторожно ухватил притертую крышечку, вынул и, держа на весу, слегка помахал в воздухе. В глазах у раффлезианки появилось третье веко, а ладонями она принялась неподотчетно поглаживать массивный пояс. "Внимание, язык." - Промелькнуло в моем сознании и в тот же миг я очутился у стены напротив, сжимая в пальцах флакон, но не крышечку, которая теперь находилась в челюстях, совершавших мерные сосущие движения.

-Сочту за честь предоставить вам, милая леди, право первого укуса в нашей совместной трапезе. - Невозмутимо сказал я, вернувшись на место. Затем сделал шаг и схватил девушку за предплечья, чтобы не дать ей выпустить подмышечные шипы прямо мне в грудь, потом постарался шире открыть рот и прижался к жующим челюстям. Приятное костяное цоканье раздалось во влажной, тягучей полости образовавшегося единения, а через секунду до меня дошло, что у раффлезианки был вовсе не один язык. Я включился в борьбу, стараясь перегнать крышечку Абрамелина на свою территорию, но это было пустой затеей. Мне следовало толкать девушку, пользуясь тем, что та перевела большую часть жгутиков к челюстями и временно ослабила нижнюю часть корпуса, к ратуше, до которой было около полумили. Так я и поступил - в следующий час, не прекращая борьбы с языками и следя за тем, чтобы расстояние между нашими телами не превысило той неуловимой дистанции, за которой единение грозит обернуться нешуточной битвой, осторожно подталкивая сапогами одну ногу девушки, затем другую, мерно покачиваясь и со стороны наверняка представляясь зрелищем курьезным, я двигал дрожащую и глотающую сок раффлезианку вверх по улочке.

После того, как мне удалось оторвать ее от земли (даже в расслабленном состоянии девушка оставалась норовистой, а из-за выступившей слизи ее было практически невозможно подхватить) и в две-три попытки поставить на носки своих сапог, я смог двигаться свободнее и оставшуюся сотню метров прошел обычным шагом. Кажется, в тени ратуши она заподозрила неладное: послышался сухой щелчок третьего века, скользнувшего в пазухи, и в дюйме перед собой я увидел вопрос, то и дело меркнувший в стремлении закатиться, но с видимым усилием возвращавшийся на место. Тогда я решился на отчаянный, а при других обстоятельствах и вовсе показавшийся бы чересчур опрометчивым шаг: сжал челюсти в тот момент, когда несколько язычков проникли в мой рот и пробежали по небу на смену другим, которые как раз втянулись. Раффлезианка принялась издавать сосущие звуки, широко распахнула глаза и изогнулась, намереваясь вырваться, ее ноги моментально напряглись, нашли опору и изготовились к прыжку. Одновременно с этим она выпустила ядовитую слизь из предплечий, так что у меня оставались мгновения до того, как начнут неметь ладони и придется ослабить хватку, тем самым давая разъяренной раффлезианке полную свободу. Я толкнул ее всем корпусом и мы вместе ввалились в вестибюль.

Она без движения разметалась на ковре под развесистой раффлезией, которая росла прямо из стены, через минуту пришла в себя, но еще немного мечтательно полежала. Потом оправила юбку, разгладила ткань на груди и, скромно сомкнув колени, поднялась. Ее губы были приоткрыты, а крышечка находилась за щекой. Трезвая раффлезианка невозмутимо выплюнула лакомство на ладонь и протянула мне. С этим жестом на ее лице промелькнуло выражение приятной гордыни: она приподняла подбородок и втянула воздух сквозь узкие ноздри, взирая свысока, но этого взгляда не адресуя кому-то или чему-то, а оставляя вопрос об адресе открытым.

-Я бы никогда не стал просить вас расстаться с этим, тем более, что именно масло Абрамелина и было тем моим предложением, просьбу разделить которое в совместном акте поглощения я и собирался озвучить. - Обратился я к девушке. Были основания опасаться, что та вот-вот закроется и уйдет в себя, от чего я пришел бы в ужас. Я снова достал платок и со всем хладнокровием, чтобы не улыбнуться от повторения одного и того же, смочил его жидкостью из флакона.

-Прошу вас, милая госпожа, поднять вашу элегантную юбку и опуститься вон на ту софу, что в этих безопасных покоях, несомненно, служит не только для декорации или же для отдохновения членов совета, а и по прямому своему назначению. Когда опуститесь... присядьте бочком... когда устроитесь, то я попрошу развести ножки в сторону, оставив только лишь некоторую пикантность складочек, это значит - не совсем в сторону, не до конца. - Я пытался на пальцах передать сложность системы и раффлезианка, сверкая глазами, в которых возникал не то чтобы вопрос, а намек на подсказку, схватывала систему на лету. Совместное учение способно делать чудеса, в тайну которых по-одиночке мы оба - подобные слепым котятам - искали бы проникновения долгие годы, а не минуты, как теперь.

Я присел на софу и невольно залюбовался на лежавшую передо мной девушку-раффлезианку. Ее пальцы тихо перебирали бахрому нижней юбки, о существовании которой под верхней я еще совсем недавно мог самое большее строить гипотезы. "Сближение - это таинство, потенциалы которого раскрываются в развитии. Мы видим лишь одну звезду, но приближаясь, усматриваем две, а потом понимаем, что нашли третью, но за третьей находится еще одна - при ближайшем рассмотрении она оказывается двойной, и между двумя прячется черная дыра, на горизонте событий которой обитают бесчисленные миры. Приблизь глаза к миру и рассмотри его в лицо - ты узришь тонкость черт, вселенную помыслов, затягивающих тебя. Склонись к мыслям и букву за буквой изучи алфавит бездны, и тогда заговорит безмолвие. Бесконечны дни и ночи молчаливого согласия любящих сердец." - Сказал я себе и приложил истекающий маслом платок к лону раффлезианки. В утробе у той был слышен писк - не тонкий, а напротив, тяжелый, мощный и влажный, немного прохладный, как рокот океана. Платок быстро втянулся, а пламенные губки сомкнулись, чтобы вслед за тем снова приоткрыться и застыть в блестках сверкающей слизи. Я поднял глаза и встретил взгляд, в котором читался немой ответ. Девушка изменила частоту несущих колебаний и предъявила детальную схему ктеиса, одного из самых совершенных ктеисов вселенной, собранного из бесчисленного множества абсорбированных единиц генетического материала - для вложения совершеннейшего представителя рода пожирателей - великолепной, взыскательной плодожорки. Лобок на мгновение помутнел, затем снова обрел кристальную прозрачность. В моих пальцах появился грифель и я принялся медленно переносить схему на чертежную доску, которую держал на отлете, так чтобы доска эта не замутняла прямого видения, а тем паче обоняния, да не становилась преградою во всех остальных смыслах, ибо многое еще предстояло понять, о многом переспросить, выясняя ту или иную непонятную тонкость, не до конца проверенную суть особого сочленения деталей, которые сложатся в единую топологию не прежде, чем в согласном устремлении соткевающихся сил порожден будет огонь понимания.

-Теперь, когда вы были столь любезны, что приоткрыли завесу тайны, я отвечу столь же искренне и продемонстрирую фаллический символ. - Я положил ладонь на ее чуткое колено, внимательно разглядывая детали бедра. Мне показалось, что раффлезианка испытывала естественный, свойственный ее расе интерес к важной информации по физиологии иных видов и я с участием эрегировал свои члены, теперь волновавшиеся высоким капюшоном над плечами и по дуге ниспадавшие упругими лианами, которые создали вокруг приятно смущенной девушки импровизированный шатер.

4. Язык Раффлезианок

Считается, что есть лишь два пути из ратуши: путь через входную дверь, и путь вниз, в тоннели, которые сообщаются с центральным колодцем Небесной Калькутты. Каждый чреват своими осложнениями, но, по счастью, оставался еще третий путь: дорога согласия, пролегающая сквозь лабиринт оскалов и пышущих жаром языков. Я мог пройти в дверь и выйти на ту дорогу, но открыть ее могла только раффлезианка.

-Звероглаза... - Обратился я к девушке, задремавшей в подушках у камина, в коем набрякли тлением толстые поленья. - Должен вам признаться, что я в смятении, не знаю, какой путь избрать, ведь, как только удастся мне переступить порог и выйти на территорию анклава, как тотчас вернется та прежняя раффлезианка, влияние которой смягчено покоями ратуши...

-И да, и нет. - Певуче отозвалась Звероглаза. Я затаил дыхание, вслушиваясь в мудрое изречение, подобное струящемуся леденцу высокогорного ручья.

-На мои крики, - продолжала она, - к ратушной площади подобрались девицы, а из окон вы сочтете территорию пустой, ибо подруги мои рассредоточились на крышах, где, прижавшись к горячим печным трубам, готовятся к прыжку. Поэтому не меня стоит опасаться, а их.

-Вы не самое худшее зло. - Осторожно заметил я. Звероглаза подняла ресницы и покосилась на меня, поворочалась на подушках, затем приподнялась на локтях. Тогда я уточнил:

-Худшее - не значит злое. Говоря, что вы "не худшее", я бы пришел в ужас, если бы вы поняли это как "не злейшее". Я считаю вас злейшей душою. Однако... Как вы и сказали, дорогая Звероглаза, мне в любом случае следует опасаться не вас, а тех подруг, почему и вопрос о выходе через дверь можно считать закрытым.

-Но с ними вы могли бы тоже сразиться. Теоретически... не проблема. Мне придется занять их сторону, ведь я - раффлезианка, но ведь и со мной вы можете сразиться... еще один раз. - Она серьезно пожала плечами, при этом приведя в движение веер шипов. По ее виду я понял, что девушка вернулась мыслями к маслу, почти полный флакон которого лежал сейчас в саквояже под скрижалями списков Ктеиса и бок о бок с милым сувениром - прошитым нитью темного металла раффлезианским лифчиком, который Звероглаза просила передать, как она выразилась, "той сестре благородной семьи, которой пойдет такое украшение". Я подумал, что ткань лифчика подобна воде - спокойно текущей, не ранящей, но преодолевающей границы бесчисленного множества миров, переходящей от тела к телу, бережно сохраняющей тепло и аромат дыхания, равно как и истечения возбужденных от помазания Абрамелина желез. О как же этот священный предмет наряда отличается от креативной юбки: он - само постоянство формы, гордыня стабильности; она - зловещее дуновение, сочетающее в себе ярость верхушек с затаенностью корней, и стоит только сложенным когтям коснуться кончика нити да потянуть, как это делает Донна Анна, чтобы таинство формообразования предстало в наготе обеих ног, печатающих импринты копыта в глинистых долах, а мир яви не оставил после себя ничего, кроме грозового волнения, в коем сам он и зиждился - мгновенная иллюзия взвеси частиц.

-С другой стороны, - продолжал я, - путь через субгравитонные, небытийные области куда как проще, но часто ли, милая Звероглаза, в смерти бывает так, чтобы простое и было наиболее ценным?

Она несколько раз хлопнула ресницами. Я продолжил:

-Самое ценное в межвидовом партнерстве - это регулярное совместное...

-Выгуливание.

-Можно сказать и так. Регулярная актуализация согласного ритма, протяженности шагов, с астрометрической точностью вырисовывающих кривую совместного чувства, равно как и совокупленного обоняния. Все это, учит опыт, достижимо лишь при условии дружественного шествия по узкой - достаточно узкой для того, чтобы двигаться бок о бок, но все же широкой - тропе. Кто же, если не вы, в силу природного знания топологии анклава, способен был бы деликатно указать на одну из подходящих дорожек, для постороннего - тупиковых и бесперспективных, но для вас, милая моя Звероглаза, далеко идущих?

В эту секунду что-то заблестело у нее в когтях: девушка неуловимым движением извлекла из пряжки пояска частицу молнии и грома, приглядевшись и прислушавшись к которым, я угадал рокот великой силы, как если бы лишь на мгновение распался мир нави и оставил неприкрытой мутную гладь пустоты с дрожащим субгравитоном, а после того, как тот восстановил бы связи с бесчисленным множеством других, содрогающихся в невыразимом отдалении, облик нави закрасовался бы с прежней обстоятельностью, и тогда все забыли бы о секундном помрачении.

Я достал табакерку, перевернул и вытащил из паза четверть калькуттского рубля. Звероглаза внимательно следила за моими движениями. Обе четверти чувствовали близость и стремились к воссоединению - пальцы ощущали тугой напор силы. Рубль раффлезианки наверняка был отчеканен в анклаве, а может быть происходил из раффлезианских пустошей, в то время как мой был оригинальным импринтом копыта. Соединение таких частей в целое могло привести к непредсказуемому результату, но - минуточку внимания - я выпустил принадлежавшую мне четверть из пальцев, а Звероглаза синхронно бросила в воздух свою. Последовала красная вспышка и на пол со звоном упала ровная половинка рубля - практически безопасная, покуда поблизости не было другой подходящей к выемкам части.

Правила безопасности камина требовали одновременного приложения четвертной монетки двумя заинтересованными сторонами. Этим простым фактом объяснялись действия девушки-раффлезианки. Та поднялась с подушек и, схватив половину неразменного рубля, принялась его острым краем наносить на каминную полку ряды иерограмм.

Когда раффлезианка закончила композицию, мне пришлось без промедления броситься за ней в пекло, которое с другой стороны открыло протяженность прохладного - по сравнению с пеклом, конечно, - коридора, плавно спускавшегося вниз.

По бокам мрачного коридора, который в сечении представлял не пентагон, а скорее усеченный снизу ромб, располагались тусклые светильники, которые можно было спутать с роскошными вазами, если бы над горлышком каждой не теплилось немного света. Чуть выше ваз различались очертания кое-каких фресок, на которых были запечатлены сцены раффлезианской метаистории и общие буколические картинки, заставившие меня по-новому посмотреть на Звероглазу, ведь порождением ее сущности и были коридоры сего лабиринта вместе со всеми деталями, среди которых в избытке присутствовали тщательно проработанные мелочи. Пройдя через атипичную анфиладу мимо сцен охоты, мы свернули на лестницу.

В зале за длинным, с намеренной грубостью сколоченным столом сидело семеро раффлезианок. При нашем появлении седмица синхронно повернула головы и между стенами прошелестело то характерное эхо от движений третьего века, которое часто путают со звуками саранчи, парящей в нисходящих и восходящих потоках набрякшего зноем воздуха.

Я покосился на Звероглазу, но та не сразу дала понять, что видит меня. Девушка обменивалась с соотечественницами знаками церемониального приветствия - едва выпускала шипы, затем с серией щелчков прятала их в крепких ножнах экзоскелета. Остроликая с широким бледным ртом девица, сидевшая с краю, протянула Звероглазе плоскую чашечку - та зачерпнула когтями вязкую массу и, сосредоточенно подняв край подола, двумя-тремя движениями втерла ее в блестящие от пота губы ктеиса. Послышался мелодичный звон, гудение восьми доисторических плодожорок слилось в гармоническую октаву. Со свечей, что горели на люстре, падал воск, образовывая на столе застылый полукруг.

В этом зале, как заверила меня набравшаяся сил Звероглаза, происходило сретение лабиринта сущностей восьми раффлезианок, мне же выпала честь быть на их вечере девятым сотрапезником. На середине стола появилась большая чаша - ее поднес сотканный из теневых нитей слуга, которого я после не видел. Под массивной крышкой темнела блестящая субстанция, запах которой живо напомнил о молоке мертвых: это была знаменитая мертвоточина, совсем свежая. Это вещество раффлезианки вырабатывали в питомниках, затем его ферментировали и превращали в сухой кристалл, который ценился как сырье и имел спрос у калькуттских парфюмеров, кузнецов и портных.

Я достал флакон Абрамелина и вылил несколько капель в чашу. Более светлое масло образовало шарики, медленно опустившиеся ко дну. Затем произошла реакция и в следующие секунды чаша доверху наполнилась розовой пыльцою, ровная шапка которой еще некоторое время угрожающе вспучивалась и росла. Восемь раффлезианок сопровождали каждое мое движение внимательным взглядом, с искренним чувством подаваясь вперед, а затем на выдохе откидываясь обратно. Я заметил, что на столе появились глубокие полосы - следы взволнованных когтей. Когда пудра перестала расти, началась трапеза.

Мое внимание привлекла одна раффлезианская охотница, в чертах которой угадывалось что-то иноземное. Необычайно длинные языки этой смуглой девушки доставали, казалось, до противоположного края стола. С поистине небесной непосредственностью она лакала какую-то красную жидкость, возможно кровь, из высокого тонкостенного сосуда, причем другие девушки что было сил старались смотреть в другую сторону, столь мило стыдясь действий своей сотрапезницы, что на моих устах поневоле возникла улыбка.

-Чему тут улыбаться? - Звероглаза побагровела и стиснула салфетку. - Мы не все тут...

"Что значит не все?" - Пронеслось в моем сознании ужасающее подозрение, которое я не спешил озвучивать. Мне показалось на миг, что мы не все тут реально существуем, так сказать, присутствуем в полном объеме, и я с неодобрением предположил, что в дальнейшем этот факт ляжет в основу какого-нибудь розыгрыша или лотереи.

-Мы тут не все в полном смысле раффлезианки. - Закончила она и несколько раз щелкнула спинными шипами, явно не удовлетворенная сказанным. - Все немного сложнее, но вкратце, вам следует знать, что собравшиеся здесь представляют отдельные племена, с какой-то точки зрения являющиеся древними. В давнюю пору мы все обитали на раффлезианских пустошах, но затем пути многих из нас разошлись.

-Да-да, я припоминаю, что видел сцены исхода и колонизации, пока мы шли по лестницам. Надеюсь, что разразившаяся война не уничтожила слишком много... - Я приступил к взвешенному соболезнованию, но Звероглаза поспешила развеять все заблуждения.

-Мы разошлись не так, как это происходит у членов семьи, среди которых воцарилась рознь. Напротив, мы разошлись в виду чрезвычайного сближения наших дум, наших помыслов да и всех желаний, которые только могут гнездиться в любящих сердцах. Можно до бесконечности гадать о том, какие теоретические плюсы и минусы таила в себе та и другая перспектива, но на каком-то этапе истории перед нами встала дилемма: разойтись или претерпеть слияние.

-В совершенное раффлезианское существо?

-Да, вы понимаете это с полуслова. - Она застенчиво улыбнулась. - Слиться в совершенную прото-раффлезию - заманчивая перспектива, скажете вы? Я отвечаю: для кого как. Для кого как, мой любезный друг. Для вас - может быть и благо, но наши устремления желали развиваться в распределенном порядке, расходиться по серпам спирали, чтобы потом - в свой час, но не сегодня и не здесь сойтись. Не поймите меня неправильно, схождение всех раффлезианских племен является предрешенным фактом и мы с удовольствием пойдем на это, но до поры не хотим... по разным причинам.

-Например?

-Ммм. - Звероглаза сузила зрачки. - Обосновывая необходимость выхода из пустошей, некоторые аргументировали это тем, что, если не предпринять подобных мер, то враги смогут обвинить нас в эскапизме. Здесь я подхожу к любопытному замкнутому кругу, который вы, если любите головоломки...

-Увы...

-Но это же ваше личное дело. - В уголках ее губ мелькнула улыбка. - Замкнутый круг существует глобально и здесь требуется не любовь, но честное признание факта. Дело в том, что до разделения у нас еще не было врагов.

-Никто не слышал об обитателях раффлезианских пустошей. - Предположил я.

-Возможно, что вы правы. Но это не меняет сути проблемы: только после того, как мы распространились и в расхождении нашем обратили десятки некогда цветущих планет либо в пустыни, либо в раффлезианские питомники, в зависимости от готовности местного населения к коллаборационизму... только после этого целые сектора вселенной вступили в сговор, объявив нас, раффлезианок, персонами нон грата - это, конечно, в лучшем случае. С нашей стороны последовал асимметричный ответ, состоявший в том, что мы прекратили любые процедуры воссоединения прото-раффлезии.

-Понимаю. Это, насколько я могу судить по вашему рассказу, было сделано по настоянию фракции анти-эскапистов, но...

-Были и другие точки зрения. - Звероглаза серьезно кивнула. - А именно, фракция, к которой принадлежало и мое племя, стояла на необходимости дальнейшего питания.

-Мне представляется самоочевидной правота вашей фракции: до конца времен враги будут питаться, но зачем же вам это нужно? Зачем оставлять чужим проверенные пажити?

-Точно! - Она щелкнула челюстями и с жаром потянулась языком к фарфоровой пудреннице, зачерпнула унцию розового порошка и заглотила. Потом на секунду закатила глаза, а по груди ее пробежало несколько волн.

Языки замелькали - горка пудры быстро уменьшалась и я сказал то, что, как надеялся, не будет выглядеть бестактностью:

-Вы позволите? - С этими словами я стремительно схватил пальцами язык, пролетавший мимо моего лица. Факт, беспокоивший меня все это время, состоял в том, что для борьбы и питания девушки использовали разные языки, и если бы мне удалось углубиться в данную проблему, то это позволило бы еще на шаг приблизиться к пониманию удивительного народа.

На ощупь язык раффлезианки был сухим и холодным, но не той холодностью, что свойственна клинку, а прохладою камня, его поверхность, казалось, мелко вибрировала или была наэлектризована, так что, несмотря на сухость, пальцам никак не удавалось фиксировать динамичную плоть. Я полностью сосредоточился на тактильных ощущениях, сознавая, что подобной возможности в будущем может не представиться. Так что, углубившись в запоминание деталей языка, я не уловил момента, когда Звероглаза оказалась у меня за спиной на плечах - в следующую секунду она сжала бедра и выпустила шипы.

"Жест касания языка у раффлезианок является знаком наиболее интимной дружбы. В обществе людей было бы столь же неприлично полезть даме под юбку за обеденным столом. Но, как прощается подобная ошибка несведущим, впоследствии превращаясь в предмет кокетливых шуток и иносказаний, так из ситуации с языком должен существовать выход, найти который мне еще предстоит. Что же до двусмысленности сложившегося положения, то требуется осмотрительность, дабы не привести к еще большему конфузу. Если я сейчас попытаюсь освободиться, а потом выяснится, что тем самым мною был нарушен особо тесный союз любящих сердец, то, как знать, не будет ли это куда более жестом невнимательности по отношению к традициям раффлезианок."

Предаваясь таким размышлениям, я поднялся, балансируя с девушкой на плечах, а поскольку от глаз все было сокрыто юбкой и это давало мне право на дезориентацию, то смело шагнул вперед, затем сделал еще пару шагов и, нагнувшись, с силой ударил раффлезианку о стену. Проведенный прием, которому я обучился с Донной Мариам, позволил сместить равновесие - раффлезианка перевернулась, ее шипы на секунду вышли из моей шеи и вхолостую защелкали. Выигранного времени оказалось достаточно, чтобы перевернуть покрытое слизью тело ногами вверх и фиксировать у стены. После этого я уперся подбородком в пульсирующие губы плодожорки и задержался, чтобы перевести дыхание. Ситуация была патовой и девушку столь же волновало покалывание, как меня форма бороды, которая с каждой секундой все более сминалась.

"Поза порабощения... Ногами вверх... Открытость...." - В моем сознании проносились специальные термины. Семь девиц окружили нас плотным полукольцом, не произнося ни звука и не включаясь в борьбу.

-Послушайте слово старика. - Сказал я. Надо заметить, что раффлезианки не различали возраста по вторичным признакам и путали цвет волос, так же, как человек, не изучавший змей, не смог бы дать обстоятельного описания чешуи. По настоянию Донны Анны я состарился и пересек черту гробовой доски, в результате чего, если хотел завершить какие-то дела, то поневоле должен был пройти лечение в геронтологической клинике. Я пошел на большее и совершил пересадку кожи, впрочем, это не очень помогло против старения, так что в конце концов пришлось начать менять тела. Итак, сейчас мне физически было не больше семидесяти, а это тот возраст, когда жизнь только начинается, и величать себя стариком было отчасти неловко.

-Опустившая язык в блюдо и язык тот ощутившая схваченным, а ныне развернутая и у стены распинаемая во откровении, послушай, к тебе обращаюсь, не во вред ли раффлезианскому делу вражда, зарождаемая на том месте, где любящим сердцам быть велено судьбою? Ежели кто из седмицы проголосует, то что скажут во оправдание всякой вражды и всякого бесчинства за трапезным столом, и не увидят ли они, что дело обстоит так: пришел милый старец с отроковицей в дом пира и отроковица не дала ему познать языка из гортани ее?

Глаза раффлезианок сузились. Раздался шорох третьего века, сопровождаемый мерными щелчками шипов. Вокруг моей шеи что-то скользнуло, обвилось - холодный язык.

Я вытащил флакон Абрамелина. Несколько языков моментально примкнули к первому и теперь мою шею окружало скользкое копошащееся кольцо. Звероглаза оттолкнулась от стены и оправила юбку. Она с некоторой отстраненностью поглядела на меня, но все же выпустила язык. Капля масла сверкнула на его переливающейся поверхности и моментально растеклась незримой пленкою, а затем язык втянулся.

Принявшие сатисфакцию раффлезианки вернулись к столу, а я задумался о том, сколько много яда теперь в моей крови, ведь Звероглаза впрыскивала его практически без пауз, покуда ее не удалось сбросить с шеи. Это делало нас очень похожими и я внимательно прислушивался к собственным чувствам, намеренно вызывая воображаемый образ раффлезии - должен признать, что теперь мне удавалось рассмотреть под примелькавшимся обликом цветка совсем новые черты, а лепестки дивной сущности говорили на языке доисторическом, иерограммы коего точно проглядывались в вязи прожорливых волокон. Тяжелое, вязкое пение донеслось до моего слуха и то ли это девицы пели, упившись облаками колдовской пудры, то ли рокотала плодожорка - проклятым привидением воссевшая на девятое место. То была прото-раффлезия.

5. Хоровод Доисторической Плодожорки

Явилась она без всякой персоны, но тем не менее звучала, а жгутики ее, говорят, проросли сквозь этажи сего лабиринта - ушли вверх, вниз, в прошлое и будущее. Так что мне сделалось не по себе. Я почувствовал себя героем научно-фантастического кинофильма и невольно покосился на восьмерых раффлезианок. Во мне теплилась надежда на то, что существуют правила, в которые я еще не был посвящен, относительно взаимодействия с прото-раффлезией. Например, мне бы очень помогло, если бы древние обычаи пустошей строго обязывали не обращать на ту никакого внимания. В таком случае я вернулся бы к столу и вел непринужденную беседу, зная о том, какие темы обходить, дабы не смутить или не склонить раффлезианок к агрессии.

Не давала мне покоя и еще одна мысль. Я понимал, насколько краеугольное место моей персоне отведено за столом, но если это девятое место теперь заняла прото-раффлезия... Я и она, она и я - что общего, кроме пылающего в крови яда, было между нами? Что нас разделяло - тоже вопрос.

После поединка Звероглаза стала много пить, как будто нечто раффлезианское проснулось в ней, стародавний, почти забытый инстинкт. В этот момент девушка выглядела отсутствующе: она выпустила внутреннюю челюсть, нисколько не заботясь о том беспорядке, который это произвело, и погрузила хоботок в кувшин - прозрачная, густая, как мед, жидкость с сопением втягивалась, как бы захватываясь мощной присоскою. При этом по хоботку, который был не более дюйма толщиной, пробегали упругие волны, а слизь, непрерывно стекавшая с челюсти, капала на невольно оголившуюся грудь. Соотечественницы с уважением взирали на то, как она пьет, и из деликатности брали кушанья с другого краю стола.

-Организму девушки для восстановления требуется мертвичный бульон. Это ферментированный генетический материал. - Донеслось до меня. Я обернулся на этот голос и встретился глазами с другой раффлезианкой, губы которой, однако, были плотно сомкнуты, оставив лишь узкую щель для языка. Кто же произнес слова и не рождалась ли подсказка из недр разумной сети, коей распространилась по обители прото-раффлезия или доисторическая плодожорка?

От наблюдения за живописно утолявшей жажду Звероглазой, а также от неожиданного разъяснения мне и самому захотелось пить: я невольно высунул язык, уповая на то, что ни одной из девушек не придет в голову его схватить - пусть даже и с добрыми намерениями, - и на вкусовые сосочки повеяло той искристой стужей, которая распространялась вокруг энергично шлепавшего по жидкости хоботка. Мой язык проскользнул в горлышко кувшина и принялся лакать бок о бок с органом раффлезианки.

Тонизирующая сила напитка была на грани сверхъестественного. Не стоило недооценивать культуру великого народа, который своим могучим духом ввел в подчинение десятки, согласно Звероглазе, а по заверениям независимых источников, сотни планет, после чего за ненадобностью распылил остальные. Так же и у народов средней Азии заведено пить кумыс - вам знакомы его подделки, может быть, что-то такое уже можно купить в супермаркете, но лишь живой азиат, воплощающий традицию веков, даст ключ, который позволит вплотную подойти к пониманию кумыса. А чай? Кто не пил чая в кругу древних китайцев, тот и вовсе не жил.

"Тело наливается тяжестью, но тяжесть не идет ни в какое сравнение с той отягощенностью после отравления мертвым молоком, какое, например, подают гостям усадьбы Абрамелина. Если молоко было лишь кирпичиком, который, раскалываясь сновиденческим мечом мудрости, произливал из себя масло, то оздоровительный раффлезианский напиток можно сравнить с глинтвейном, приготовленным для пития долгими зимними вечерами - что за букет, что за плотность!"

Я ощутил ясность ума, сочетавшуюся с чутким напряжением мышц. Кожа моя начинала поскрипывать, впитывая такие ощущения, которые затруднительно было бы именовать тактильными, глаза стали различать детали строения камня в глубине стен, проникая сквозь тонкие капилляры и прослеживая пути элементарных частиц в молекулах пыли. Я увидел в дальнем углу зеркало - но увидел ли глазами, которые были обращены к кувшину? Или порами кожи? Или дотянулся кончиками когтей? А может это восстали мои фаллосы, непокорным колышущимся балдахином устремившись к неведомому?

Я поднялся, с улыбкою посмотрел на девушек и проплыл над полом, прослеживая искажение перспективы. О Звероглаза, в отдалении миловидны изгибы твоего тела, а по коже струятся узоры, читать которые - одно удовольствие. Выйдите, девицы, в поле, пройдите по залу, а покрытия мои будут над вами, как медуза над резвящимися португальскими корабликами.

Из зеркала на меня смотрела раффлезианка, но я поступлю верно, если сделаю две оговорки: во-первых, тело ее имело черты нативного, я бы сказал, неустойчивого образования, в противность телам Звероглазы и седмицы сестер, экзоскелет еще не был покрыт кожей, и во-вторых, сложно было поручиться за то, что она смотрела на меня или вообще смотрела - я делаю такое предположение, логически ориентируясь на собственный опыт, подсказывающий, что отражение смотрит на нас в том случае, если мы смотрим на отражение. На реальную силу этого логического приема я бы сейчас не стал делать высоких ставок. Глаза зеркальной раффлезианки были непроницаемо черны.

Тут я заметил, что остальные девушки, которые с интересом взирали на колдовские метаморфозы, взялись за руки, сарафаны же соскользнули к их ногам, открывая роскошь пленительных панцирей, кожа с коих при этом стала медленно сползать, но не так, как оползает краска, а равномерно сливаясь с узором, все более и более проступавшим, покуда не показался голый экзоскелет - в первые минуты матовый, возможно, даже слишком матовый для того, чтобы отражать свет и не представляться черным пятном, через некоторое время он покрывался блестящей слизью, которая выделялась из деликатно припухших желез. Таким образом обнажаясь, раффлезианки начинали казаться близняшками, различить которых смогла бы только доисторическая плодожорка.

Хоть в статусе инкогнито есть что-то по-хорошему пикантное, я, не желая будущих осложнений, вытащил флакон Абрамелина и, намаслив кончик языка, старательно нарисовал на своем животе девятичастную печать, асимметричность коей могла быть легко распознанной в зеркалах. Округлые, как чаши, животы отобедавших раффлезианок были лишены этой подробности, а это давало уверенность в том, что я, как бы ни сложились обстоятельства, смогу себя отличить.

Девушки общались между собой перещелкиванием, милые свистящие переливы коего сопровождались скрипом пластин и вездесущим шелестом третьего века. Сформировавшаяся в процессе миллионов лет эволюции способность менять частоту щелчков легла в основу правильной артикуляции и мне пришлось на себе испытать неудобства, которыми чревато косноязычие или то состояние "заплетающегося языка", что призраком витает над заработавшимся или изрядно принявшим за воротник, но в моем случае это становилось результатом интенсивного выброса генетического фермента, под воздействием которого дисфункция идет рука об руку с модификацией.

Вокруг зеркала наметилось кое-какое движение - по кругу в одном направлении, как волны, шли стройные дочери запустения. Одна из девушек, это, судя по запаху, была Звероглаза, протянула мне руку.

-Очень приятно... - Пробормотал я на языке щелчков и тут же перевел на энохианский:

-Инстинкт, впитанный мною, входя во взаимодействие с компонентами не до конца знакомого тела, приводит к реализации примитивных, в том числе вербальных реакций на уровне "пойди-принеси, спасибо-пожалуйста". На протянутую ладонь я поневоле отреагировал так, как должен был при знакомстве, но это не означает, что я считаю вас приятной в значении "что-то не злое".

Она замедленно кивнула и несколько раз щелкнула языком, приглашая меня к участию в традиционном раффлезианском хороводе.

-Ксо-ксо, ззз, ззз, кси-кси. - С упоением объясняла она на ходу. "Очень прискорбно, что вы концентрируетесь на собственной неловкости. В хороводе важно не формальное участие, не соблюдение церемониального размера, но куда скорее то совместное чувство, на которое вы прежде столь красноречиво указывали. Следуйте за мной, но не старайтесь попадать "шаг в шаг", вместо этого возьмите за правило прислушиваться к силе водоворота. Посмотрите на сужающиеся витки глазами всех девяти..."

Мы стали двигаться по спирали вокруг зеркала, возвышавшегося с несказанной прямотой, и вскоре уроки Звероглазы дали о себе знать: я увидел круговращение от начала до конца, а когда настал мой час выполнить пируэт, шагнул в зеркальную пустоту, за коей, как выяснилось, простирался целый мир. И мир этот был одной из тех пажитей, которые во время путешествия по тронутым печатью старины коридорам логова Звероглазы появлялись на фресках: исторически реальный мир рабов раффлезианского племени, принадлежавшего к фракции анти-эскапистов.

В отдалении располагался городок, а место, в котором я, озираясь и ловя неуловимые подсказки окружающей среды, на минуту остановился, представлялось гиблым, ведь именно здесь появлялись владычицы, как называли их несчастные жители. Культура этой страны пребывала на том искусственно поддерживаемом уровне, который сочетал в себе угрозу низвержения в энеолит в плохом смысле с хорошо поставленной демографической дисциплиной. Форма маковок, которыми была увенчана добрая половина строений, напоминала центральноевропейскую.

Краем глаза я уловил не менее дюжины заретушированных под цвет неба точек входа и выхода тоннелей. При всей иллюзии глобальности, масштаб этого мира должен был соответствовать рамкам одного сретения ветвей лабиринта, зала или крупной пещеры, что, впрочем, вызвало бы агрессивное непонимание у местных, веривших, как это свойственно людям, в "большие пространства".

Там на одной дорожной обочине мне довелось встретить, а затем и преследовать человеческую фигуру, вид которой выражал испуг. "Была бы причина паниковать..." - Рассудительно подумал я, со смешанными чувствами наблюдая за тем, как человек пытается скрыться, с этой целью преодолевая сопротивление развесистого придорожного кустарника и, очевидно, планируя слиться с темнотой.

Существует точка зрения на темноту, согласно которой, та затрудняет ориентацию, но прото-раффлезия казалась невозмутимой: подобно стрелке компаса в моем животе, такой стрелке, которая, сочетаясь с жилками и нитями нервов, проницает вас до мозга костей, она поворачивалась и не принуждением, но любовью заставляла крепкие раффлезианские ноги совершать выверенные прыжки, а туловище изгибаться, движению вперед помогая хвостом и эластичными хлыстиками. Глаза же мои отчетливо различали округу, формировавшую плотную топографическую карту в трех и более измерениях.

Я хотел только поговорить, ибо в моих планах не было ввязываться в дорожные склоки. Простым изречением и объяснением на пальцах, точнее на когтях, я мог бы переубедить человека и склонить его к переоценке раффлезианской идеи, а то и переманить на сторону Суккубов. Тогда этот добрый человек, чей мир столь напоминал сельские пейзажи мифического кряжа, нашел бы свою новую родину в Гармише и честно служил бы на подворье. Но тело думало по-другому.

Черные сосцы на моей груди вот уже несколько минут увеличивались, приятно напрягаясь, и теперь с влажным шипением выскользнули из пазов, устремляясь к жертве. Жгутики столь ловко фиксировали ту, что я поневоле испытал гордость не только за слаженность взаимодействия частей раффлезианского тела, но и за спокойную, рабочую уверенность, с коей доисторическая плодожорка управлялась с бесчисленным множеством факторов, которые стоило учитывать при работе такого могучего организма.

Раздался нежный хруст и голова человека безвольно повисла, но лактационные жгутики, не удовлетворившись достигнутым, принялись крутить череп - два оборота по часовой стрелке, три против. При этом не обошлось без удаления части волос. Когда голова была готова оторваться, я с удивлением заприметил чересчур живой блеск в ее глазах и одновременно с этим почувствовал жжение в щупальцах, с сосцов которых выступила слизь. Воспользовавшись удобным расположением, природа человека взяла свое: тот приник губами к соскам и принялся жадно сосать.

"Голова - промежуточный продукт в цикле производства мертвоточины, а чтобы и после размежевания с телом она сохраняла свои свойства, ее консервируют." - Вспыхнула в моем сознании справка. Серия щелчков и цветовых вспышек.

Когда туловище наконец было отброшено, я почувствовал зов плодожорки - непреодолимое требование, осознав которое, по-новому посмотрел на все, что мне было известно о пристрастиях раффлезианок к лакомству, а затем поднес голову, которая продолжала вращать глазами, к губам доисторического существа. И тогда долго уже дожидавшаяся этого момента голова стала механически лизать губы, давясь обильными истечениями, которые, как стало понятно чуть позже, преследовали цель подготовить предмет к полному заглатыванию.

"Заглатывание - это первый шаг к удобному сохранению. То, что можно заглотить, с равной вероятностью можно и выплюнуть назад."

Всосав эластичную жертву, удовлетворенная плодожорка мелодично зазвенела и по моему телу разлилось доисторическое тепло - знойное, мощное, абсолютно ритмичное струение первых ночей существования. Пластинки на дородно округлившемся животе, испещренном письменами Абрамелина, замерцали удивительным светом - сиянием невидимого спектра. Жар наполнил вечереющую прохладу мира рабов, который передо мною лежал открытый, как яичная скорлупа в пытливых когтях. И звезды, как ракушки, мерцали над коньками крыш, ветер гладил мётлы темных кущ над холмами, а вращение небесной спирали стелилось над головой моей.

6. Капище Фуражистки

Неподалеку от того места, где я в мечтательной дреме провел несколько незабываемых часов, находился колодец, к коему от ближайших покосившихся - может быть жилых - строений вела утоптанная тропа.

"Стоит надеяться на то, что в королевстве сейчас идет война, а местные жители сбрасывают тела павших в колодец. Тогда мертвечина там должна оставаться сравнительно свежей."

При всей остроте чувств и ясности помыслов, в моей голове зарождалась надежда - это была наивная, почти невозможная, но в эти минуты казавшаяся бесценной мысль, так что я даже хотел ее записать. Дело в том, что раффлезианская физиология позволяет выделить чистый генетический бульон из заглоченного материала прямо в животе - при определенных условиях. Но у меня не было бумаги (чтобы записать), впрочем, как и одежды, что же до флакона с маслом, которое я не решался оставлять в одной комнате с девушками, то его пришлось засунуть в паз экзоскелета.

В несколько прыжков я достиг покосившегося сруба и припал к земле, после чего, вынюхивая следы, пришел к неожиданному выводу. Я был не единственным, кого привлекло это место. Во хладной тьме под толщею земли раздавалось шипение, как если бы неведомое существо охраняло свое гнездо, а может быть и шипело без определенной цели - наподобие чудака, привыкшего петь во время посещения душевой кабинки.

Пока я примерялся, планируя прыжок в темные низины, к колодцу приблизился средних лет человек в оригинальном костюме, очевидно, народном. Не желая напугать его и понимая, что сейчас совсем не голоден, я сделал шаг назад. Однако, простите, накипело: стоило мне понаблюдать за неловкими движениями да за неуклюжими попытками, как нравоучительное слово само слетело с уст:

"На первый взгляд, решение, которое ты замыслил выполнить, это верх достоинства и чести. Причина и следствие, говоришь ты себе, добрый человек, причина и за нею следствие: ведро поднимешь и напьешься, а может, дашь пригубить другим сельчанам. А я говорю тебе, что лишь когда будешь уверен в том, что в результате трудов рук твоих пять тысяч человек сей же час отправятся на эшафот, то возьмись осуществить дело, а в противном случае не шевелись. Зачем же тебе доставать воду?"

-Кси-кси, зз-зз. - Прошелестело над ухом у человека и тот обернулся. Не понял смысла слов моих. О как часто недопонимание, основанное не незнании тонкостей языка, принимают за знак того, что объявлены военные действия. "Что мне хочет сказать это здесь стоящее? Не пора ли мне засесть за словари, чтобы подойти к спасительному знанию?" - Должен спрашивать себя каждый интеллигентный человек. А этот простой увалень схватился за ведро. Я с улыбкой парировал удары, не прекращая поучать:

"В солнечный день, учит жизнь, легко пасть жертвою соблазна и утереть пот со лба - никто не бросит на тебя косого взгляда, а напротив, ты заслужишь уважение среди людей. А я говорю, что пусть солнце хоть обжарит тебя до косточек, все равно не шевелись, ибо это - пустое. Лишь в том случае, если тебе объявят прилюдно, что десять тысяч человек вздернут сей же час, то согласись отереть пот лица твоего, но только один раз, а не два и не три. Итак, око за око: будут новые висельники, будет и утирание соленой капельки."

Невзирая на то, что до человеческих ушей доносились все те же сомнительные "кси-кси" и "зз-зз", мои слова начинали возымевать действие. Он опустил ведро и почти безвольно стоял с пустыми глазами. Впрочем, поскольку моя фигура не только раздваивалась, но и окружала его сплошной стеною, двигательное недомогание могло быть вызвано естественной реакцией организма на стресс.

"Я сейчас собираюсь спуститься в колодец и попрошу составить мне компанию. Ты пойдешь впереди, добрый человек." - Подытожил я и осторожно подхватил свою ношу. Прыгнул вниз.

Тут я поневоле подумал о том, насколько недооценил способность раффлезианских племен к продуктивной организации пажитей. Мир, который существовал наверху, справедливо мог показаться космосом в миниатюре, "местом компактного проживания" промежуточного материала, но зато под тонкой коркой земли взору приоткрывался совсем иной масштаб: поначалу лишь намек на то, что потом обретало свое развитие в тщательно проработанной системе. Колодец подводил лишь к нижней части айсберга, открывая "второй подземный этаж", но за этим еще одним самобытным миром угадывалась разветвленная, затягивающая бесконечным переходом цепочка: колодец за колодцем и яма за ямой, а может быть и горизонт подводил к раскрытию следующей планетарной системы.

Не выход в катакомбы, а мир солнечный встретил путников на дне колодца. Архитектура здесь отличалась от той, что довлела наверху, и во всем чувствовалось что-то восточное.

"Ах, добрый человек, я привел тебя к новой жизни, а ведь ты сам был к ней так близок. Разве не стоило протянуть руку?" - Обратился я к человеку, которого положил на сухую траву. На его лице было написано то мучительное выражение проснувшегося в незнакомом месте, как если бы вас из Бранденбурга перенесли в Самарканд.

Так же, как и в верхнем мире, небеса здешние были не лишены ажурных портиков - мандорл, за которыми угадывалась запутанная схема тоннелей. Раффлезианкам удалось прикрепить каждую из планет цепочки к уникальному узлу, сочетание признаков которого должно было лежать в основе идентификатора или ключа. По-счастью, мне удалось воссоздать часть требуемого, по крайней мере, для перехода между двумя отдельными мирами шифра за счет живота: как толкнул пузом пустоту колодца, створки и открылись.

Можно до бесконечности строить гипотезы о происхождении генетического сырья, но несомненно, что люди имеют поразительное между собой сходство, так что их, как правило, нет никакой возможности различить, если только не по запаху. Идет по дороге человек, а ведь всякая дорога в конечном счете замыкается в круг, и откуда же вам знать, что это не тот самый человек, которого вы только что отпустили? Похоже на то, что раффлезианская система пажитей была основана на общем принципе сегрегации: по мере увеличения демографической массы, переполняющаяся планета разделялась на две в том случае, если не существовало другой возможности урегулировать фураж. Животные делились вместе с планетой, на которой однажды было заведено их поголовье.

Звук, который привлек меня к колодцу, происходил из рощи на вершине пологого холма, где располагалось капище, целесообразное устройство которого заслуживает отдельной похвалы. За оградою из ровных камней в центре дубравы находилась зеленая паутина, совмещавшая функции защиты от неквалифицированного вмешательства с эргономикой управления, коим и была увлечена фуражистка. Эта высокая, чрезвычайно серьезная раффлезианка была одета в один пояс, так что лишние уборы не стесняли движения жгутиков, соткевавшихся с зеленой паутиной в единую вибрирующую сеть.

"Сбор и предварительная оценка качества материала." - Подумал я и несколько раз приветственно щелкнул третьим веком, а затем приблизился, достал флакон Абрамелина. В глазах фуражистки промелькнул интерес, однако, не настолько сильный, чтобы отвлечь девушку от кормления. Она щелкнула шипами и, мерно покачнувшись на своем эластичном троне, приподняла подол. Тогда я зачерпнул масло и с уважением поднес кончик языка к ее лобку, наблюдая за тем, как припухшие уста плодожорки смыкаются вокруг смолянистого угощения.

Тело фуражистки стало рефлекторно извиваться в сетях, она закатила глаза. Спазм передался по жгутикам и несколько прихожан взлетело, маленькие человеческие фигурки оказались вырваны из привычной среды, ногами они перебирали в воздухе, еще пытались цепляться пальцами за толстые, покрытые слизью зеленые лианы, но в фигурках читалась та двусмысленная обреченность, какую можно наблюдать у кукол - невесомая пушинка попадет кукловоду в ноздри и тот непроизвольно чихнет, всплеснув руками, а куклы на миг повиснут в пространстве между живостью и мерцающим пониманием правды.

Их тела отлетели, а головы были ловко подхвачены жгутиками: те действовали независимо и проворно, а так как фуражистка была не в себе, то в движениях ее мускулистых членов ощущалась особая жестокость - необузданность доисторической силы.

В эти минуты девушка наиболее интенсивно выделяла кислород, который, как мне, наверное, следовало объяснить, в избытке производится раффлезианским организмом, так что оказавшиеся рядом поневоле испытывают эйфорию. Натуральный черный окрас экзоскелета позволяет поглощать полный спектр, включая рентгеновское излучение, звук и, по обстоятельствам, запах. Эволюция генетического материала на пажитях со временем привела к формированию в его среде субтильного чувства меры: каждый из выращенных людей должен был хорошо знать, когда можно обратиться к владычицам и звуками речи буквально вскружить себе голову, а когда лучше остановиться. На самом деле, конечно, исход мало зависел от их чувства, а эволюция не определялась отбором. Тут было что-то другое.

Оставшиеся поедали маленькие бледно-серые ягоды ползучего растения, чьи темные веточки были повсюду на земле и образовывали под зеленой паутиной жесткие и весьма труднопроходимые заросли. Не знаю, как бедняги выдерживали все это - мой анализ ягод показывал, что у людей они должны были вызвать острую аллергическую реакцию. А эти если и были шокированы чем-то, то скорее раффлезианкой. Может быть, потребление ягод под щупальцами было сродни сладкому под соленое, как подают в некоторых заведениях - мясо с брусничным вареньем. Хорошо, что напомнили сказать про мясо: для фуражистки все мясо, включая рыбу, - это фураж, результат разложения вегетации, так сказать, отпавших от благой эволюционной ветви остей. Дело темное, запутанное. Как знать, что происходило с фуражом внутри зеленой сети, в необычном распространении нервной системы лакомки?

Я выпустил ползучий жгутик и подсоединился к питательной сети, после чего встретился с черными глазами. Третье веко быстро поднялось.

-Вы позволите, милая сестра, мне присоединиться к сбору фуража? - Пояснил я и девушка согласно щелкнула. Ее взгляд задержался на моем животе.

-Апропо, как фуражистка фуражистке открываю вам живот моего тела и говорю: берите и пробуйте. Если же вас смущают письмена, то приблизьте ваш милый носик и вы поймете, что они начертаны тем же колдовским маслом - маслом Абрамелина, в котором нет никакого вреда ни для меня, ни для вас. Не хочу, чтобы между нами оставалась разделяющая стена недосказанности. Видите-ли, мне довелось пройти через хоровод...

-Хоровод, а как же... - Пропела она.

-Да, хоровод зеркал среди девяти раффлезианских сотрапезниц, на трапезе же вошла в нашу спираль сама прото-раффлезия - доисторическая соосновательница рода.

-Понимаю, ю, у. - Она кивнула. Холодная, жгучая ткань соединила наши души, чтобы помыслы и сознания сплелись смертопитательной текучей нитью.

"Фуражистка не находит серьезного удовольствия в корме и рассматривает пропитание с пажитей как неизбежность, которая предопределена высоким статусом. Существующие технологии выработки мертвоточины, впрочем, это относится и к болотнице, могли бы создать предпосылки для почти полной изоляции, но дело не замыкается на одном лишь конечном продукте. С точки зрения кормящейся раффлезианки, она исполняет свой расовый долг, а это долг уничтожения плодов распада: ассенизация. Так что пустыня, которая остается после плодожорок, стремящихся к достижимому идеалу слиянной прото-раффлезии, является не побочным эффектом и не способом проучить несогласных, но естественным и заведомо спланированным результатом." - Однако недостаточное удовольствие раффлезианки означало бы перекипающее через край чувственное наполнение не только для отдельных низших созданий, но и для их целокупных родов. Так и было.

Я увидел, что люди зачинались, возрастали, мигрировали на новые планеты не бесцельно, но и не то чтобы с целью - мотив их был скорее обратен, потому что, предпринимая экскурс в свой жизненный путь, они бежали от другого, остававшегося вне круга раффлезианского интереса окружного пути - то был холодный путь, лежавший за краем. За краем каждого мира, созданного превосходной силой: энергией мьора, вечно обитающего в болотах Дельты, где зиждятся миры-прототипы или "осколки", каждый из которых суть мьор. В стародавние времена, когда расставлялись точки над всеми и и предрешались пути, существа Хаоса, в согласии со склонностями, разделились на сосуществующие иерархии, например, архонтов, мьоров и Суккубов, и в то время, как сила, олицетворяемая Донной Анной и Донной Мариам, предприняла демонический прорыв неприкрытого Хаоса, мьоры поднялись по примордиальному течению обратно к Дельте, где сосредоточили свои помыслы и трансформировали небытийную субстанцию в тело-прототип, которое сочетало в себе качества абсолютного существа и космоса. Предания рассказывают о том, что мьоры научились разделять свою сущность, летучая часть которой воспаряла в сферы формообразования. Технически холодный путь представляет собой окружной ров, который на языке миров творения известен как внешняя бездна и представляет собой полное отсутствие, вечная затерянность в котором - это все, что ждет низших созданий, если те по неосторожности туда попадут.

Поэтому фигурки дергались от наслаждения, когда их разложившуюся массу поглощали раффлезианские щупальца: ладные органы двух фуражисток, облюбовавших мирную дубраву. Но в мысли людей я проникать не стал: надо признать, что сухое академическое знание вполне живописно на фоне того, о чем они могли бы думать и о чем мечтать. Ибо о чем может думать фураж? Безвкусные частицы незаполненных скрижалей, попадая в великолепный живот, превращаются в лакомых живецов - источников мертвоты.

7. Хождения Синевласки

Блондинка с синими волосами шла по дороге. Дорожка была то ли пешеходной, то ли проезжей, а все потому, что прошлись по ней, как гласила легенда, дураки и вот с тех самых пор дорога лежит открытая, как блудная дама на сквозняке, лениво и неповоротливо глотает дожди, ловит раскаленный солнечный луч и вслушивается в пение ласточки да в скрежет зубовный.

Уронила шелковый чулочек.. Стало быть, шла и крутила его в руках - от жары нечего делать пришлось снять с ноженьки - но не с каждой, а с одной лишь для испытания, как лучше выйдет. И вот уронила, ай-ай-ай, нагнулась, чтобы поднять, да оскользнулась на крутых рвах Ущелья Дураков. Скатилась на самое дно к ручейку - течет водица, журчит, в ней плавает собака - купается, счастливая, как дитя.

Смотрит Синевласка наверх, подбоченившись нагибает личико, поддерживает перстами непокорную косу. На пальцах колечки - дешевенькие, как сказал бы скептик, жестяные с кристаллами мутного пластификата. Но не вещь делает девицу роскошной, а от кожи ее происходящее благонравие переполняет собою вещь. Потому и чулочек тот оброненный был весьма весом.

Фиолетовокожа нога длинная, возвышающаяся, балансирующая на тонком каблуке. Нагибается Синевласка в поисках потерянного чулка и видит лаз в проемах неровных стен. Тысячи ходов пробуравили дураки под дорогою, миллиарды гусениц и лягушек прыгают при малейшем признаке опасности, невиданные насекомые пролетают, проползают по-над обвалами. Собака отряхивается, смеется оскалом, и блондинка тоже улыбается собаке, утирая влагу с щеки.

Протискивается она в лаз - подземелье веет прохладой, убегает тенями перед нею, как будто расступаясь и приглашая исследовать Лабиринты Дураков, тянущиеся подо всей территорией необъятного на первый взгляд евразийского континента. Собака, хвост которой распушился после купания, лезет вместе с девушкой - торопится, но ведет себя деликатно. Прошмыгнет на шаг, потом осторожненько отступает, пропуская высокого орангутанга-самку вперед. С большими безволосыми обезьянами - ухо держи востро, не подставляй им спину, гласит заповедь, впитываемая с теплым собачьим молоком. Наставь да приласкай, терпеливо преподай искусство тела и движения, обучи речевому изъяснению, проследи за развитием питомца твоего, как делали собаки древности, впервые столкнувшиеся с формою двуногого млекопитающего, возопившего в ночи о помощи, взмолившегося о спасении, пьяненько всмотревшегося в нуминозные небеса, где бушевали стрелы грозового, неясного компаса. Тогда снизошла собака, как молния, световая - в соитии двух начал, световой примордиальной суки и светоносного кобеля явила собака фигуру согласия, коготь которой начертал на планетарных скалах знак: я с тобой, я дам тебе жить...

Чулочек она тем временем нашла - не запылился, но чуточку был тронут тем сухим веянием разложения, какое ощущается во всяком месте, где намечена кое-какая разруха. А что чулочек без ноги? Испытание можно было считать завершенным - чулочек без ноги не справлялся, и тогда отважная путешественница натянула его да обстоятельно прищелкнула. Бретельки были само загляденье, а узорная, магнетическая, как ее называют, вторая кожа чулка выгодно контрастировала с бедром красы предвечернего неба.

Итак, Синевласка, открывшая метафизическую изнанку пригородной улочки, вскоре очутилась в удивительной карстовой пещере, над пространством которой доминировал массивный известковый пузырь. Легкомысленно обойдя его, девушка воочию узрела наклонный тоннель, за которым где-то там далеко-далеко, но в то же время близко сверкала звезда. Собака на цыпочках засеменила вверх по тоннелю.

За тоннелем же начиналось чермное море, на котором рулили катамараны. Побережье моря все целиком разделялось на три части, из которых одной управляли южане, другой северяне, третьей же те, которые нам уже известны под именем дураков. На том самом основании сейчас уже вполне понятно, что система тоннелей служила этому полумифическому народу для завоевания морских путей, а дороги раскапывались да всячески разрушались ими, дабы никто из неовладевших тайной и не заслуживших расположения не смел воспользоваться преимуществами мобильности.

Позади высились горы, а внизу шебуршилась зелень, прикрывавшая наготу морского пляжа. Далее за пляжем уходил в ночную мглу пирс, а там швартовался лайнер - издалека так показалось, а поближе подойти - паром паромом. Напротив парома вращалось колесо обозрения, под колесом же торговали мороженым - по вкусу химическим под таким же промышленным сладким соусом. Вот каковы были завоевания мужественных дураков - самые стратегические точки соединили они подземельными лабиринтами.

Синевласку же не интересовало, как оказалось, мороженое. Девушка не пошла по пирсу, а тихо поплыла вокруг. Собака, напуганная незнакомой местностью, описывала отдельные круги, время от времени замирая и втягивая воздух, но в конце концов вернулась к своей новой хозяйке и молча поплыла рядом. Забравшись на баржу с кормы, Синевласка и ее собака слились с тенью - иногда они возникали в виде муаровых силуэтов между каких-то контейнеров, покуда наконец не добрались до колеса. Здесь обе неразлучные спутницы на мгновение разделились, чтобы обойти мороженщика.

В следующую секунду девушка появилась за спиной у бедняги и, не давая тому сориентироваться, ловко сомкнула челюсти, напрягла шею, дернула и в один прыжок взлетела на самую верхушку колеса, села в свободной кабинке и принялась поедать отхваченную голову. Выглядела прям как белочка с орешком, только разве что без хвостика.

-Эй, там кабинка раскачивается! - Донеслось откуда-то сбоку. Тревога распространилась по пирсу - кабинка раскачивается, беда. Внизу лаяла собака - глядела на колесо и в глазах у нее было то щемящее выражение "не могу, не могу, не могу"... Не сказать, чтобы она все понимала.

Щеки девушки порозовели, а в глазах зажглись мертвые немигающие огни. Она сплюнула вниз - длинная струя слизи на секунду повисла, заблестела в сиянии гирлянд. Синевласка выбралась на крышу кабинки и остановилась, подогнула ножку, с серьезным видом посмотрела на каблук. Потом, покачивая бедрами, пошла против вращения - цок-цок - по ржавой арматуре, по толстой трубе, ловко перепрыгнула на раскачивающийся зонтик - свесилась и сдержанно улыбнулась пассажирам.

-Продавец мороженого... - Сказала она, подождав несколько секунд. - Продавец мороженого заставил меня на секунду испугаться за свой желудок.

В кабинке различалось какое-то темное движение. Шорох, чреватый немым проклятием. Но вот высунулась мутная рука и недоеденный стаканчик полетел вниз.

-Мне пора. - Девушка быстро попрощалась, соскользнула с крыши и ласточкой полетела следом за стаканчиком.

Коснувшись асфальта кончиками ногтей, она подобралась и ловко перекатилась, затем поднялась на ноги и предостерегающе зашипела. Собака замерла над сплющенным стаканчиком желтого сиропа, но Синевласка отогнала ее, схватила за пасть - развела челюсти и приблизила лицо. Горячее дыхание обдало девичьи губы, с которых в пасть животного падали густые комки питательной слизи. Мы в ответе за тех, которых приручили, если находим эту ответственность стратегически верной, говорила себе Синевласка, решившая, что ее собака отныне будет получать только лучшие куски.

"У тебя будет личное логово, дорогуша." - С улыбкой она смотрела в доверчивые глаза собаки, поджавшей не то чтобы хвост, а всю заднюю половину, и механически лизавшей хозяйкины губы.

Отвалив еще несколько добрых кусков - "килограммчик, может два килограммчика", как это называют собаки, - своему питомцу, Синевласка схватила трепещущее тельце под мышку, прижала поплотнее и задумалась. Покосилась на разможженный стаканчик, склонилась и тут сверкнули в устах у ней жилочки - плавно выехала упругая челюсть, а из нее слизистый язык: в два приема собрал он жиденькую массу пахучей химии, от коей в гортани у девицы защекотало - она закатила глаза, несколько секунд вхолостую щелкая языком, потом взяла ситуацию под контроль и прыгнула - полетела по дуге и приземлилась в развалинах на верхушке горы. Здесь прижала коленом удивленную хвостатую тварь, а сама принялась ловко плести сеть, смачивая пальцы тягучей слюной. Построила логово, такой милый, прелестный лежачок - ажурные, дымчатые стенки, пуховая перинка. Положила в логово собачку свою, накрыла кисеею, подвела трубочки со жгутиками - все честь по чести, как в лучших домах.

"Ну, милый песик, соси отсюда все соки - питайся в волю и живи, набирайся сил, а потом произведу тебя в нечто лучшее - дам соединиться по-нормальному с девушкой твоей мечты." - Синевласка с любовью осмотрела логово, затем перепрыгнула на соседнюю гору и здесь уже сплела кое-что для себя - чертог колючего отдохновения или пульсирующий храм смертотока: капище фуражистки.

Смотрите, на следующий, а может на второй день подтягиваются прихожане - то ли молва разлетелась, то ли зовущий гул, проистекающий волнами из груди Синевласки, достиг своего планового уровня. На верхушку горы - в раффлезианский заказник, к уютному гнездышку возносились по тропам паломники, некоторые погибали по пути, если неосторожно пересекались со змеями или же просто оступались, и потому пологие склоны холма усеяны массивными валунами - теми, которые так и не донесли до строящихся стен. Вот так это все обустраивается, так приходит нужный час, когда песчинки хронометра ложатся в иерограмму согласия, объединяющего времена экзистенциальной зрелости девушки со временами поспевания приданного ей народонаселения.

Сладкий нектар тек по двум руслам - одно русло направила Синевласка на ту гору, дабы преосуществилось таинство возвышения избранника раффлезианской идеи, другое же подключила к себе, и оба русла росли, пока народонаселение уменьшалось - и так было неведомо мне сколько дней, - я говорю дней, хотя при известных условиях полный цикл кормления раффлезианки может уложиться в два-три часа, после которых ничего из ранее здесь бывшего не будет живым, а будет лишь пустыня, которая разлетится в пыль за спиною, - из осторожности говорю, что неведомо сколько дней это продолжалось, однако пажитям теперь придется затянуть пояса, дабы благодарно вспенить, в дополнение к двум первым, третье русло. Это без учета того, что после масла Абрамелина, которым я с нею поделился, Синевласка почувствовала себя, как говорят, снова в седле или, перефразируя, опять в сарафане, опять в поту - будто купальщица, столь долго привыкавшая к водам, что те уже не охлаждали ее тела, свежей тканью приглашена к новому, полному тонких гастрономических намеков, обволакивающих запахов и горячих дыханий наслаждению.

8. Хронометр Старьевщика

Парадокс существования человеческих племен на пажитях, которые обустроили раффлезианки, изначально состоял в том, что это бытие не имело перспективы выхода за границы традиционного уклада. То, в чем я заподозрил прихожан, приписав им стремление избежать окружного холодного пути, являлось естественным следствием того, что они не могли достичь его рубежей, а чтобы не достигать, им не требовалось не только избегать, но и знать. Их мир мог разложиться лишь до известного предела, после которого сразу и навсегда превращался в пустыню - исчезал, но, покуда не наступил такой час, устройство его поддерживалось на весьма хорошем плаву.

Взрослая раффлезианка обладает достаточными резервами для того, чтобы не только накормить несколько тысяч питомцев (это, стало быть, все равно, что полить саженцы), но и поддерживать порядок той экзистенциальной канвы, без которой нормальный народ как без рук, например, зрелища, увеселения, обряды - все необходимые вещи берутся не из воздуха. То же касается и одежды. Наверное, обитатели пажитей не чужды рассуждениям о том, откуда происходит или как технически реализуется изобилие, но не думаю, что они согласились бы поделиться своими идеями. А расспрашивать о соображениях я считаю бескультурьем и свинством.

Фуражистка ловко нанизала оставшиеся головы на задние шипы, три ряда которых формировались вдоль спинных хребтов, и в ее глазах возник немой вопрос.

-Пойдём. Ом, ом. - Прорезонировала она.

"Полагаю, она просит меня задействовать хронометр, о котором узнала, просканировав мой панцирь - так же, как я узнал о ее пристрастии к хранению живецов во внутренних бёдерных пазах. Но что, если это одна из раффлезианских уловок, рассчитанных на то, чтобы выведать место последнего назначения или сам способ действия часов? Сейчас я вправе думать, что совсем уже сделался своим для них, но разве могут быть забыты все те недоразумения и конфликты, которыми был испещрен путь нашего сближения?"

Хронометр, с которым я никогда не расстаюсь, имеет одно полезное свойство, которое в стародавние времена и послужило причиной того, что из пыльной витрины калькуттского старьевщика он перекочевал в мой карман. Этот удивительный прибор, пожалуй, не был рассчитан на то, чтобы измерять секунды и дни. Думаю, что у линейки из пенала школьника было куда больше шансов показать точное время.

-Колесико, - объяснил мне тогда старьевщик, - в основном служит для включения прибора. Нажать несложно, но может потребовать практических упражнений. Видите-ли, нажимать надо вот так...

-Кажется, я понимаю, как оно работает. - Я серьезно кивал в такт его словам.

Старьевщик на мгновенье исчез. Затем появился, чтобы через секунду снова исчезнуть.

-Все в рабочем состоянии и не выходит за рамки, установленные спецификацией. - Донеслось до меня из-за спины. Старьевщик появился в дверях - он явно запыхался.

"Кто знает, в какую заманчивую даль переносят своего владельца эти прелестные часики." - В этот миг я понял, что попался на удочку маркетинга. Впрочем, ни разу впоследствии не пожалел о том, а напротив, привык к колдовскому хронометру и тот стал при мне вещью не носимой, а неотъемлемой - как табакерка или же помада для усов. Донна Анна, впрочем, скептически отнеслась к приобретению - и была права, потому что этот прибор был сконструирован для работы в мирах творения и был совершенно бесполезен во время путешествий по суккубическим тоннелям.

-У тебя есть чувство вкуса... - Деликатно говорила она, держа хронометр на отлете двумя пальцами и при этом изображая легкую дальнозоркость. - И я полагаю, что тебе понравится то, как данная вещь будет смотреться на твоем наряде.

-Мы любим блестящие вещи, не вопрос. - Вторила ей Донна Мариам. - А в этой есть что-то антикварное. Немного ржавчины здесь, несколько позеленевших царапин там, а вот тут на обратной стороне стекла застыла капелька слюны часовщика.

-Старьевщика? - Я нахмурился, предавшись самым тяжким подозрениям.

-Нет, не старьевщика. Я же сказала - часовщика. - Она пожала плечами.

-Можешь носить их. - Кивнула Донна Анна. - И никто не скажет тебе нет. Даже если ты используешь их не по назначению - это спишут на нас, а что с нас возьмешь?

На ее устах появилась та особая улыбка, в коей невинное сладострастие подавляющей силы сочеталось с легким недоумением, изъявляемым в адрес того, кто помешкал опустить очи долу.

-Но помни, что совершенная форма, а не ее возлюбленный аксессуар, является тем, в чем претворяется помысел данной силы. Нам не нужно пудренницы, чтобы опылить планету, но мы берем ее с собой - украшенную шкатулку для утомленных, пудренницу-источник блаженства и счастья. Совершенная форма, которую надевает на себя Бездна - Хаос, облачающийся в модный сарафан, - является средством эффективного действия. Оптимально путешествует тот, кто путешествует в форме эбонитовой статуэтки демона. Так у нас говорят.

Я кивнул. Речи ее были понятны, как мглистые помыслы мьора, а нектар ее уст мог сравниться разве что с благоуханием ее копыт, но часики, которые однажды привлекут внимание раффлезианки, остались при мне.

Теперь я обдумывал слова Синевласки, эхо которых быстро затухло в обогащенной кислородом атмосфере. Легкость дыхания контрастировала с обнаженностью пустоши. Как будто по некоей иронии, раффлезианская способность к синтезу кислорода усиливалась именно во время кормления.

"Этот мир стал или скоро станет пустынным и не все ли равно, как мы уйдем отсюда - через дверь ли, через окно или по печной трубе? А девушке будет приятно услышать щелчок колесика... Это, кстати, весьма приятный звук и не я ли в былые времена смещался в пространстве по пять-шесть раз в дюжину секунд только лишь для того, чтобы послушать, как они поют? Обмануть ожидания раффлезианской очаровательницы - незавидная перспектива, ибо стократ лучше было бы тому молодому человеку, который отверг истязания в когтях любезной горлицы, когда та возлегла и спросила, как мне идут эти бретельки или вот эти оборочки на бикини, или же стала мило щебетать, делясь впечатлениями об эпиляции лучших частей собственного тела. Огорчение смертоносицы столь велико, что едва ли найдутся сосуды, которые бы его вместили, ибо нельзя вместить тот ужас в очах, как и измерить бледность, взвесить блеснувшую слезу и каплю слюны девушки, убившей - не со зла, а от страха - единственного, кто хотел ей помочь; - случайность, скажете вы, трагическая ошибка? Но на чьи плечи будет возложен гнет ее, на чьи плечи, господа, отвечу я вам вопросом на вопрос."

-Будьте любезны и сложите ваши прелестные губки трубочкой, чтобы свистнуть трепетно любимому питомцу, потому что сей же час мы все покинем это место, которое становится очень неуютным. - Обратился я к раскачивающейся в слизистых лианах красотке, пластины на щеках которой покрылись тем приятным багровым отливом, который можно наблюдать на панцире у молодых и здоровых жуков.

-Минуточку. - Сказала она, о чем-то задумавшись. Грудь девушки тем временем вздулась колесом, как будто внутри происходила борьба, а по округлившемуся животу пробежали ритмичные судороги. Раффлезианка издавала щелчки всеми шипами, как трещотка, затуманенные ее глаза сверкали столь же застенчиво, насколько и бесстыдно. Она вцепилась когтями в бёдерные жгуты и принялась балансировать в метре над землей, как если бы ее сегментированное тело, прежде чем куда-то двигаться, требовало особого обуздания.

На деле в феноменологии раффлезианского метаболизма нет ничего, что могло бы обескуражить того, кто хотя бы в общих чертах знаком с этой культурой. Сейчас организм девушки формировал годичное кольцо, волнообразными движениями раздвигая покровы экзоскелета и тем самым еще на шаг приближаясь к оптимуму - совершенному телу.

Наконец она исторгла из груди высокочастотный вой, мелодичные перезвоны которого пробудили к действию музыку грозовых фронтов, собиравшихся к пиру последнего дня. Грянул гром и сразу несколько тяжелых капель ударилось в сухой песок. Пахнуло влажной пылью, а из разломов горного хребта вознесся ответ: тысяча волчьих глоток изнемогала в мрачных недрах, слепо искала своей судьбы в узких лазах и рвалась наружу - то было явление дружественного пса, упоенного смертотоком из гибких горлышек, которые предоставила фуражистка.

И вот собака взошла - неумолимый потоп из черноты и из переплетения жарко дышащих исчадий, сверкавших глазами да казавших из-под слизистой губы желтый клык небесного спокойствия. Девушка притянула к себе любимого щеночка, опутала его петлями, ласково задышала в ухо, овеяла гортань освежающим благоуханием. Затем вонзила шипы - длинные, как сабли, они пробили живот, вышли из спины - тельце животного натянулось, пока сочащийся по шипам раффлезианский сок капал на открытые разрывы, обволакивал органы, закреплял их, а может ферментировал, инициируя процесс кристаллизации, который, затронув одну клеточку, скоро обернется неконтролируемой лавиной преображения.

Нити слизи объединялись в рваные, тяжело свисавшие ленты, а те формировали маслянистые перепонки.

"Они срастаются." - Подумал я, глядя на олицетворенную непреклонность высшей воли, исполнявшей свое обещание и связывавшей собаку в единое целое с девушкой давнишней мечты - мечты об избытке, о вечном неиссякаемом килограмме питательной смеси, а может дело было в извечной тяге к прояснению дум? "Я думаю, но во всякой думе моей есть заведомый предел, через который не переступить, ведь организм физически не может поднять непропорционально великую тяжесть." - Так должен говорить каждый интеллигентный человек, стремясь к соитию с животным, с рыбою или с птицей, которые одни только способны вывести его из тупика и открыть, как это называют, "второе дыхание", чтобы непосильная ноша оказалась вполне подъемной, а воспоминания о трудностях когнитивного процесса сделались уделом памятного фотоальбома для ознакомления долгими зимними вечерами.

Собачья морда, когда все утряслось, опустилась девушке на пояс. Раффлезианка деликатно сдвинула ее вбок, так что голова оказалась зажатой между шипами правого бедра, весьма изящно подчеркивая присущую тому покатость. Розовые блестящие трубочки, выходившие из шеи, плавно исчезали в пазах экзоскелета. При желании девушка могла переместить морду пса на живот, так чтобы та оказалась прямо над лобком и тем самым, помогая длинным языком и хорошим нюхом, разделила бы со сладкоустой плодожоркой все прелести процесса ознакомления с лакомством. Но формирование тела на этом еще не закончилось.

Из желез на вибрирующем животе текла прозрачная слизь - постепенно застывающая и обретающая твердость камня субстанция, она буквально заливала собачью голову, проникала сквозь шерсть, в соединении с тысячами волосков образуя колючую кожуру, на которую слой за слоем ложились новые потеки, покуда вся голова не оказалась внутри панциря. Лишь собачьи глаза продолжали разумно сверкать из глубины пазов. Чудесным образом гетерогенный объект обрел единство со структурою экзоскелета девушки и тут я не мог не признать, что вновь обретенная покатость бедра являет полную симметрию с формой противоположной стороны. На другом бедре раффлезианка уже давно - может быть, с прошлого кормления, а то и раньше, носила аналогичное украшение.

Немного отойдя от ассимиляции, потребовавшей серьезного выброса слизи, Синевласка объявила, что теперь готова покинуть планету.

-Если вам хочется еще немного полежать после проделанной работы, то я бы пришел в ужас, кабы бы не предложил разделить с вами эту минуту покоя. - Я серьезно беспокоился о том, выдержит ли девушка дальнее путешествие.

-Не стоит беспокоиться, тца, тца... - Мелодично пропела раффлезианка.

-Вы уверены?

-Я полна сил, илл, илл. - Отвечала она с неизменной блуждающей улыбкой.

-В таком случае, пожалуйста, сплетите ваши милые жгутики вокруг моего внешнего позвоночного столба, но постарайтесь не прикасаться к рукам, а тем паче к локтям.

Я имел все основания опасаться сильнейшего разряда субгравитонной искры, которая заставила бы померкнуть тление иных звезд, но девушка бесстрашно наклонила голову и сомкнула пальцы за моей спиной.

-Вот так? Я правильно сделала? - С выражением уточнила она, выпустив некоторое количество вяжущей слизи и закрепившись на мне.

-Вы делаете это очень хорошо, моя дорогая Синевласка, и я искренне тому обрадован, полагая, что способность ваша к освоению всего нового достойна гордости.

-Мне уже приходилось делать это раньше. - В ее голосе прозвучало легкое смущение.

-Поехали. - Сказал я и когтем надавил на колесико, которое приглушенно щелкнуло, приводя в действие мгновенную цепочку смещений плотной вязи мельчайших маятников и пружинок внутри часов. Послышалось жужжание холостого хода - невыносимо долго раскручивался какой-то маховичок в глубине механизма. Я никогда раньше не слышал подобного звука и не питал иллюзий насчет того, что он мог означать.

-Что-то пошло не так. - Сказал я. - Но если вы запасетесь терпением, то я извлеку флакон Абрамелина и введу капельку масла в микроскопическое отверстие на корпусе. Внимание, я достаю флакон из паза...

Понимая, что правда сейчас целиком на стороне расстроенной раффлезианки, я решил детально комментировать свои действия и держать руки на виду.

-...я легко касаюсь кончиками пальцев крышечки и отворачиваю ее. Теперь я опускаю жгутик...

-А может быть, лучше мне? - Раффлезианка с участием задышала прямо в ухо. - У меня жгутики более гибкие, влажные, а кроме того они полупустые. Гнетущее чувство, в общем то... Вы видите то же, что и я?

Девушка была права: после того, как ее тело сформировало годичное кольцо, внутри жгутиков должно было образоваться отрицательное давление, а процесс стабилизации мог отнять несколько дней.

-Кажется, я понимаю. Моя ошибка состояла в том, что я хотел использовать свойства поверхностного натяжения жгутиков, тогда как вы беспристрастно рассмотрели возможность задействования принципа капиллярных сосудов.

-Да. - Она кивнула.

-Я выбрал самый тонкий жгутик из предоставленных Синевлаской и ввожу его внутрь сосуда. Теперь, чтобы дать капилляру наполниться, я жду несколько секунд...

Раффлезианка цокнула челюстью. "Ах если бы мы могли позволить себе исчислять это время минутами." - Донеслось по каналам сплетенных нервов.

-...несколько секунд и, набрав небольшое количество масла, осторожно вывожу орган из склянки.

-Получилось! - Воскликнула девушка и инстинктивно напряглась. Послышался шорох - ее мускулистые жгутики пришли в движение и скользили, чтобы поплотнее стиснуться вокруг опорного хребта.

-Все как по маслу. Я убираю флакон Абрамелина в брюшной паз с левой стороны. Теперь я кладу часовой механизм на открытую ладонь и полагаюсь на глазомер моей коллеги. Я стараюсь задать правильное направление, понимая, что никто лучше меня не знаком с топологией часов. Жгутик подносится к неприметному отверстию, присасывается к нему и девушка дает маслу обратный ход, при этом легкими пульсирующими толчками производит извержение вовнутрь механизма.

-Вы все описали очень и очень детально. - Немного отсутствующе заметила она. От концентрации девушку бросило в пот и по моей шее заструился теплый раффлезианский нектар. Чтобы приободрить ее, я невозмутимо слизнул ароматную массу и несколько раз щелкнул реберными шипами.

-Похоже, что слаженное взаимодействие любящих сердец смогло остановить неконтролируемую реакцию внутри часов. - Продолжал я, чувствуя, как пот раффлезианки стекает по пищеводу.

-Теперь Синевласка вывела из отверстия жгутик и тот втянулся. Я подношу пальцы к хронометру и предпринимаю повторную попытку нажать на колесико.

9. Выбор Раффлезианки

Стал свет - здесь был конец всех путей, а хронометр больше не поет, потому как неприметная капелька на внутренней стороне стекла изогнула струны пространства и привела путешественников в геенну огненную.

Во свете весьма своеобычном была и тьма, а в огне холодился дождь, струи же его состояли из кислоты. Над ровной линией горизонта, начертанного перышком горлицы, вставало грозовое яйцо - крупное, ладное, а в оттенке своем сочетавшее цвет потухшей алости утренней зари с оловянным блеском, какой присущ деклассированным побрякушкам с лотка полугрошовых древностей.

От восходящей матовой звезды тянулись карамельные тени. Иссекавшие пространство лучи не были столь бесплотными, какими их хотелось бы вызвать из памяти тому, кто, возжелав студеного ветерка и легкого дыхания, привык искать расположения ландшафта - привольного уголка над рекой, а может тенистых стен старого монастыря, что прилип к отвесной скале. Лучи застоявшегося света перемешивались в муар, доводили перемежающимся блеском до рези в глазах, расщеплялись и бесстыдно свисали - почти безвольно замирали, и тогда за ними виднелась пустота, - но через мгновенье вздрагивали и возвращались в плоть узора. Тонкие щупальца или нити слизи, в которой ощущался ток изощренного сознания, растягивались на сотни километров от одного края к другому, как входящие в комплект арфы струны, но звучали не звонко, а скорее влажно и наполняли утробным чавканьем весь космос.

Багряная сфера восползала над бескрайней равниной тумана, с чрезвычайной медлительностью она развивалась: распускала тонкие жгутики, которые трудно было отличить от тоже по своему малоприметных прядей раскаленных ветров, что выбивались из-под черного шелка капюшона или раскидистой шляпы - ползучего мрака, который я сначала принял за пустоту. Ложные хоботки, обманные ножки волнами расходились от тела, а тысячи глаз, мутневших на каждом щупальце, излучали мудрый магнетизм. Вот-вот, казалось, формы поддадутся напору огня, растают и поплывут в реках кипящего масла, но, подергиваясь и мерцая, они в следующий миг организовывались заново, чтобы продолжить начатое движение.

Беспрерывное хлюпанье сливалось воедино с муаром, разливаясь в гортани ли могучим вкусом - или в ноздрях душным благоуханием, стробоскопическая вибрация коего проникала в каждую пластинку скелета, чтобы завести горячие скользкие моторчики внутренностей, которые отзывались слаженным зудом. Начиналась неуправляемая - а может управляемая чудовищной силой - реакция расщепления: субгравитонный взрыв, в котором таяли все формы, а тени, теряя самих себя, растворялись; отдельные пылинки возвращались в бесконечную даль, где ночь за ночью они перемирали в окружении миллиардов веков небытия.

Однажды мне довелось возвращаться, спускаясь по лесной дорожке, из одной обители, где мы вместе с Донной Анной и Донной Мариам провели несколько впечатляющих дней. Суккубы двигались достаточно неосторожно, да и меня шатало от опьянения болотницей. Я раздумывал о том, что фруктовые сады этой земли достаточно богаты для того, чтобы мы каждый день получали плодовые подношения. Перечисляя названия фруктов, я сравнивал те с разными частями тела моих спутниц, тем самым шаг зам шагом возвращаясь к реальности от марафона секса, алкоголя и от тех кровавых ванн, которые люди спешат устроить по первому приказу милого голоска, прозвучавшего из пугающей темноты. Тем временем, из-за поворота вышел средних лет мужчина, а сейчас я начал все это отступление для того, чтобы сказать о том, насколько мысли наши склонны к предсказанию, осуществляя которое, они скромно отступают на шаг - назад на секунду или две. Возьмите для примера дежавю: скорость отступления вашего помысла становится неуловимой, разница в секунду ускользает, давая начало замкнутому циклу, и вы, подобно звуку, который попал в ловушку обратного эффекта, оказываетесь в весьма приятной двойственности. Если же вы возьмете какую-нибудь мысль и посмотрите на нее трезво, то с улыбкой будете вспоминать о былых заблуждениях и никто отселе не обманет вас обещаниями приятного дежавю. Итак, в тот день на дорогу перед нами вышел человек с корзиной фруктов, а выйдя, он был смущен открывшейся картиной. "Сказать здравствуйте один, два или три раза? Ведь передо мной три фигуры и сказать только один раз будет не совсем прилично." - Наверняка и вы когда-нибудь были в похожей ситуации и поймете бедолагу. Однако, его тревога оставила меня равнодушным, потому что речь шла о фруктах и я с уважением поглядел на корзину. Этот мой взгляд был подмечен человеком и он, вынув яблоко, стал нервно поедать его, тем самым выиграв один ход в ситуативном соревновании, которое, как он считал, разворачивается на этой полной драматизма сцене... Сейчас, как и тогда, стоило только сегменту смысла занять свое место в неустойчивом и текучем мозаичном панно, я заглянул за угол и там за поворотом увидел приближающуюся прото-раффлезию - милую и с вечным обаянием грациозно рассекающую волны хаотического океана. В сей же миг преобразовались разрозненные щупальца, сложились в единую картину все те струны, что пересекали небо и сходились, как могло не без оснований показаться, на двух полюсах, один из которых зиждился под переплетением чутких органов раффлезианских тел, другой таял в лучах славы мутной прорвы над горизонтом.

"Мир доисторической плодожорки." - Вот куда мы попали. Часики сумели меня удивить, сделавшись навигационным узлом в соитии нервов и умасленных абрамелиновой микстурой щупалец. Удвоенные могущества умов никогда не ошибались и прибор действовал так: он приоткрывал дверь, стоило до той долететь скользящему взгляду падающих, и предупредительно созидал закругление на месте существовавшего с незапамятных времен угла - нехоженого угла, которого, впрочем, может и не было бы на своем месте, кабы реальность, сложенная в трубочку и бумажный кораблик, прямо тут по делу не разворачивалась.

-Милая Синевласка, быть может теперь суждено нам совместно створиться во единую плоть прото-раффлезии, и вы можете полностью рассчитывать на поддержку с моей стороны, ведь для меня честь разделить с вами данную процедуру. Как бы ни смотрела на это ваша фракция, сейчас вы подходите к пункту невозвращения и да будет вам известно, что именно здесь, как никогда, важна последовательность, впрочем, я бы пришел в ужас, если бы не поддержал вас и в обратном случае, ибо я появился, был послан силою не для того, чтобы расстроить честную девушку, а затем, чтобы та, покачивая бёдрами, облаченная в смелый сарафан, двигалась по стезе праведности - по пути своей истинной воли, не кручинясь из-за того, что спина ее остается уязвимой. И если нарастет гроза великая, заполнит собою, то пусть девица с улыбкой положит этот дар собственной природы на ладонь и рассмотрит, а глаза ее будут при этом сверкать, как у модницы, заблудившейся среди витражей и витрин.

-Да. - С достоинством согласилась Синевласка. Ее пахучий язык проскользнул в паз моей щеки и тугой змейкою устремился по горлу - сквозь один из пищеводов достиг мертвичного мешка и принялся вибрировать. Минута наиболее ценной и трогательной близости любящих сердец.

Клокочущие звуки проникли в мой плотно обхваченный корешками позвоночник: рокот происходил из ее живота и передавался по экзоскелету. В следующую секунду она выгнулась и, интенсивно защелкав шипами, плавно выделила из себя человеческую фигурку - источник мертвоточины; после этого, чтобы не дать новорожденному соскользнуть в мутные бездны, Синевласка увлажнила половые губы и намертво присосалась к дезориентированно мотающемуся клубку плоти. Затем она уверенно обвила его щупальцами - ей ничего не стоило переломить шею пленника, но вместо этого девушка приступила к обстоятельному дознанию.

"Специю плодожорок отличает избирательность в пище. В то время, как некоторые виды без раздумий заглатывают кусок, раффлезианка способна до нескольких часов терпеливо анализировать состав лакомства."

Она принялась медленно покачиваться и острые, проворные ворсинки присосок погрузились под кожу узника, во глубине конвульсирующей плоти их клейкие наконечники раздвинулись, чтобы закрепиться внутри расщепленных нервных окончаний. Человеческая фигурка исторгла вопль, потому что в этот момент боль, которую она испытывала, достигла порога невыносимости, но крик потонул во всепоглощающем реве прото-раффлезии, а конвульсиям мешала мертвая хватка Синевласки.

Еще минута и по моему животу что-то скользнуло - деликатным толчком снизу девушка продвинула кушанье сквозь переплетенные в венчиках щупалец ноги.

-Это весьма великодушно с вашей стороны, дорогая Синевласка. Мне известны культуры, в которых бытует поверье о пире во время чумы. Поясню: это когда все вокруг рушится, а группа смельчаков, соединенных общими помыслами, спокойно приступает к трапезе. Так происходит и сейчас, ведь даже за мгновение до величайшего в вашем существовании выбора вы уделили минутку своему ближнему и открыто поделились припасенными вкусняшками. Я это очень ценю. - Я благодарно пощекотал клапаном ферментационной железы кончик языка девушки и почувствовал, как ее дыхание участилось.

Она заурчала, отводя дополнительное напряжение от присосок. Мы синхронно выбросили кормовые языки, но перед самым лицом узника те на мгновение застыли, как бывает, если вы на широкой улице не можете сразу разойтись со встречным - обе стороны немного сконфужены, кое-кто заливается краской и даже теряет сон после этого, но для крепкой психики подобный случай - лишь предмет приятного увеселения. Спустя секунду ситуация счастливо разрешилась и мы наконец ввели языки в череп лакомого кусочка. Начали лизать глазные яблоки. Несколько раз языки наши сталкивались, заставляя Синевласку невольно вздрогнуть - это была та милая реакция, которая присуща скромной и добропорядочной девице, не готовой бросаться в легкомысленные авантюры.

"Нам не успеть с этой трапезой. Ждать не будут..." - Донеслось до меня. Тогда послышался тот звук, с которым выходит из паза центральный хребтовый шип - серия щелчков, шорох, потом еще один щелчок. Синевласка что-то промычала и через наши плечи со свистом пронеслась голова. Исчезла во мгле.

"Отлично, это должно на время занять прото-раффлезию. Сколько же у нас в запасе голов?"

-Тридцать-сорок. - Отчиталась раффлезианка и игриво сверкнула глазами, с силою погружая язык в мозг. Я почувствовал легкое щекотание - человек отбивался, скользя кулаками по пластинам, потом принялся хватать ртом воздух.

-По-моему, так нельзя поступать! - Я покачал головой, пытаясь словами урезонить смутьяна, но Синевласка отнеслась к моим увещеваниям скептически. Действительно, мой опыт обращения с человеческим материалом не мог сравниться со всем тем, что довелось испытать фуражистке. Она стиснула пленника между колен и слегка придушила, выпустив при этом порцию паралитической слизи. Затем на секунду отвлеклась, как бы погрузилась в себя, чтобы подцепить со спины следующую голову и швырнуть ее в пропасть.

По моим скромным прикидкам, к моменту, когда голый череп отделился от периодически вздрагивавшего туловища пленника, запас голов должен был практически иссякнуть. Проследив за тем, как останки погружаются в источающую кислород плоть прото-раффлезии, успевшей окружить нас со всех сторон, я с тревогою обернулся и прочитал в широко раскрытых глазах Синевласки смятение.

-Я еще не готова. - Призналась она. - Вот бы минутку подумать. Я хочу как следует погрузиться в историю нашего рода и обрести твердость в убеждениях, присущих моей фракции.

-Понимаю. Вам хочется этого - и я попытаюсь замедлить естественный ход событий. - Чтобы нормализовать состояние девушки, я ввел язык в ее горло и стал осторожно массировать паралитические вкладыши. Синевласка закатила глаза, благодарно щелкая третьим веком. Одновременно с этим я запустил механизм схваток, сознавая, что никакая ценность головы в моем животе не стоит того, чтобы ставить ее выше самого важного решения, которое может принять раффлезианка. Я выплюнул хорошо сохранившуюся голову прямо в слизь и прото-раффлезия дала нам еще несколько секунд.

-Ммм. - Синевласка казалась отсутствующей, но на ее лице проступил румянец. Она невольно покусывала мой язык, проговаривая про себя какие-то параграфы фракционных циркуляров и, очевидно, вступая в полемику, чтобы отстоять свои убеждения или позволить новому, свежему мнению естественным образом произойти из завязавшейся дискуссии. Раффлезианка задумчиво выдвинула бёдерные шипы и извлекла из пазов припасенного живеца. Незаметно заглотила, как втягивает понюшку ароматной табачной смеси тот, кто увлечен четко сформулированной задачей, которая уже близка к блестящему своему решению.

-Я ведь принадлежу к фракции анти-эскапистов. - Пояснила она неожиданно трезвым голосом и глаза ее снова заволокло. Она почти безвольно покачивалась и, воспользовавшись ее отсутствием, я присосался к хеморецепторам, чтобы в тот же миг очутиться в поистине эпической канве, воссоздаваемой напряженно работавшим умом раффлезианки. Я присутствовал при первых годах становления расы - периоде, который лишь фрагментарно передавали фрески. Мне открылись изобильные планеты, в коих олицетворялся расцвет торжествующего флороцентризма: там раффлезии возлежали среди вековечных корней, а португальские кораблики плавали по небесам, скользя нежными кудряшками щупалец по отзывчивой тверди. Тысячи видов проживали свои таинственные циклы, меняли форму, содержание, претерпевали межгендерные трансформации - они стремились к счастью и сами были источниками блаженства, лишь для него разделяясь на дюжину полов, затем сливаясь и продолжая существовать - за ними тянулся след слизи, которой упивались чашечки цветов-звездочетов. Цветы древнего мира были мудры, а лианы понимали язык камней, но превыше всех существ вознеслись раффлезианки, чьи экзистенциальные циклы озадачивали, а нередко и пугали других представителей флоры. Что же до темных миров, тонущих в океанах гниющей, расползшейся по костям и стонущей под собственной массой плоти, то они зарождались на периферии, так далеко, что среди раффлезианок в течение долгих столетий не могло установиться консенсуса относительно реальности происходящего там - за рубежом цветущих секторов. Я пробиваюсь сквозь череду помрачений, отслеживая историю по намекам, которые, как тени, скользят в ходе мысли раффлезианки, но этих деталей достаточно, чтобы меня пронзило чувство неотвратимости: если бы раффлезианские охотницы не научились добывать удобрения из миров гниющей плоти, то та гниль в следующие столетия захлестнула бы всю нативную пустошь (пустынный характер которой представляется весьма относительным). И тем не менее, перспективы, которые открывала ретроспектива, были пугающими или, как минимум, далекими от радужных, ведь раффлезианки по существу своему были злом, таким же, как я. В видениях, мерцавших на гранях замечтавшейся души Синевласки, была явлена вся безжалостная правда всевременного континуума, в пустыне которого не было никакой жизни. Я видел мьоров - темная, томительная тайна связывала этих странников безграничной скорби с раффлезианским племенем, и там в дремучей глуби несозданных пространств сходились помыслы мьоров - мьора растений и мьора минералов. Выражаясь словами миров творения, они "бились", но в этом едва ли выразится весь драматизм происходящего, и не только потому, что они на самом деле существовали куда как полнее и многограннее, чтобы это исключало возможность просто "биться", а скорее потому, что в их единстве и борьбе не было место третьему, например, "мьору животных". Кроме того, речь в эпосе шла о двух конкретных мьорах, а не о ста, не о миллионе и не о триллионах других.

Синевласка разжала щупальца и соскользнула - я ощутил странный холодок на спине и осознал, что уже привык к непрерывным истечениям вязких секретов из тела спутницы. Она издала утробное стрекотание и прото-раффлезия мгновенно ответила мелодичным гулом - звон обволакивал и в то же время защищал, покуда миллиарды щупалец раздвигались. Через секунду образовался ровный проход и раффлезианка повернулась ко мне, прежде чем сделать шаг по слизистой дорожке:

-Теперь мы можем покинуть это место. - Ее голос звучал по-новому, да и сама фигура в эту минуту стала излучать царственную силу. Мне уже приходилось слышать такую речь: это был церемониальный манер смещения полутонов.

Я пошел за ней, стараясь наступать след в след. Один шаг, другой - мы в темноте: я вижу фигуру девушки в калькуттском сарафане. Она замерла в мерцающих вратах, из коих льется в темноту мягкий свет. На секунду ее силуэт застыл, затем растворился и я поспешил войти в эту призрачную, казавшуюся неимоверно тихой после яростного мира доисторической плодожорки дверцу.

За порогом зеркала Синевласка остановилась и приветствовала сестер: одну за другой отмечала вниманием. Из-за стола вышла восьмая сестра, которую я знал под именем Звероглаза, она сделала полшага. Последовала серия щелчков, шипы приподнимались и не было во всем этом никакой снисходительности к погрешностям: по невидимым моему оку линиям передвигались фигурки девушек, принимая позы, которые принимали и первые раффлезианки точно так, как делают сейчас восемь сестер-сотрапезниц. Вставали на свои места, слегка кланялись - покачивались ровное число раз, и ровным было число волн, пробегавших по их животам, ровным было волнение груди, ровным сверкание глаз - точным, как порядок движения светил.

Когда последняя из восьми опустилась за стол, я встретил непроницаемый взгляд Синевласки: она была девятой среди них и ничто в ней не выдавало возможности эксклюзивных пристрастий. В эти минуты бесчисленные миры содрогнулись, потому что перевес сил фракции анти-эскапистов был закреплен скромной Синевлаской, открывшей в своей природе нечто удивительное: перспективу. Ей не приходилось взвешивать свои чувства, потому что она по природе своей была совершенна, и если минуты сердечной близости связывали нас, то что они могли означать для других сердец, для тысяч органов особого, перекипающего через край назначения, которые мертвенно застыли в груди?

-Приятно сознавать, что мне как представителю могущественной третьей стороны судьбою было предрешено стать тем, кто оказал самую скромную помощь раффлезианскому делу. - Сказал я. - Прежде чем уйти, я позволю себе поднять рог за дальнейшее процветание богатых пажитей да за то, чтобы принципы, которые проповедует фракция анти-эскапистов, не померкли, как не меркнет и слава вечной плодожорки. Я в долгу перед вами, мои милые дамы, ибо пришел в анклав с малым флаконом Абрамелина, но щедрые дары приготовили мне пирующие девицы, и первый дар - это подробные планы совершенного ктеиса, которые, я не стану скрывать, мне не терпится изучить в лаборатории, второй же значительно больший - это кормление уста к устам и ресничка к ресничке у источника блаженства и счастья для всех миров - у источника невыразимого, даже невероятного зла, сотканного узорами ваших непроглядных душ и нитями сарафанов, - вот этих нарядов, купленных в лавке напуганного появлением голых раффлезианок калькуттского портного, а затем напитанных запахом вечной, абсолютной флорации.

Я поднес рог к губам.

 

2011

 

См. тж. [Цикл ктеиса] Бандероль Пустоты

и [Цикл ктеиса] Увидишь Молочницу - беги

и [Цикл ктеиса] Ктеис для Хирин

а также Раффлезия (Словарь Суккубов)

и Первобытная женщина

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2017