Горожане

Учение о больших городах
[из жизни полицая]

Существа могут обладать сознанием постольку, поскольку они произошли после знания. Знание может обладать атрибутом слиянности с нами, но это не является сознанием, поскольку слияние происходит с его стороны благодаря неведению.

Хорошенькие копытца

В деревне было утро - гудящие шмели над вишнями располагающе спокоились в прохладе, в медовом солнце, как бесы, стремительно летели ласточки и над прудами звенело, висело обволакивающей дремою над цветами, какое-то полуденное насекомое. В пустых избах потрескивали половицы, а солнечный луч ласково заигрывал с бугристыми холодными боками печей, неторопливо шлялся по пропитанным запахом одуванчиков горницам, не брезгуя оставленными горшочками каши и плесневеющими пирогами, подолгу застывал на прилипших к валким столам клеенкам, а затем, облизывая ставню за ставней, полз дальше по дороге, тупой солнечный луч, не нужный ни одному живому существу.

Поправив на голове шапочку, полицай положил MP40 на скамейку рядом, откинулся и с наслаждением привалился спиною к теплому срубу, вслед за чем медленно разжег трубку и наполнил легкие сладостным шелковистым дымом. Едва приметная улыбка угадывалась под его монументальными усами, скрывавшими половину лица.

Жизнь - а нету ничего доходчивей жизненного опыта - учит, что среди людей с усами могут попадаться подлецы, которые встречаются и среди людей, красующихся опрятной мефистофельской бородкой или как еще бывает эспаньолкой, но лучше иметь дело с ними, чем с теми, которые вовсе не бреют лица. Ибо не бреющий бороды поступает так либо по юности, либо в силу общей запущенности. В экстремальных ситуациях можно не бриться неделями, но окладистую бороду лопатой отращивают годами, - такие не заботятся ни о чем и готовы на дичайшие преступления. За ширмой окладистости такие лица скрывают самые грязные побуждения.

Когда в 1941 году в меня летели одна за другой противотанковые гранаты, я видел, как это ни странно, не приближающуюся смерть - хотя я знал, что смогу увернуться от взрыва, можно было по-привычке видеть именно ее, - а омерзительное бородатое лицо человека, взгляд которого светился животным безумием, потому что всю его семью пустили в расход по правилу "десять за одного", а он под это правило не попал. Какой-то чудак додумался сбросить трупы в колодец, откуда, как выяснилось, брали воду партизаны, когда ночами устраивали пьяные набеги на деревню и насиловали все на своем пути. Кто мог предвидеть, что однажды в ведре обнаружатся некие знакомые черты? Думаю, что никто, но разумный человек отнесся бы философски к находке, а если бы его окружали другие разумные люди, то ситуация выглядела бы в совершенно ином ракурсе. Если человеку нечего прятать и он чист перед законом, то ничто не сможет удержать его от обращения в полицию.

"В деревне больше никто не живет, - думал я, - но тем не менее жизнь продолжается. Заметили ли разницу те, которых нынче к рассвету закончили вывозить на захоронение? А те, которых мы сжигали, затолкав в церковь, ощущали ли они свое отличие от, вот скажем, тех свиней?"

С этими невысказанными словами я приоткрыл глаза и выпустил дым. В двух шагах от меня, подбоченясь, стояла Донна Анна. Она довольно махала хвостом и причудливо щурилась, когда солнце пыталось попасть ей в глаза, конечно-же тщетно, ибо нечего ему было там делать - там, где ему суждено было навсегда потеряться, оставив сиротами всю армию выкормышей и вампиров, питающихся его светом.

Но если бы Донна Анна желала, она проглотила солнце одним мгновением, приманив его знаками длинных ресниц и погрузив в непроглядные сумерки ее ума; более того, если бы она пожелала, я сам проглотил бы его, чтобы взять на себя эту, в чем-то рутинную и быть может не всегда интересную, работу.

Она была одета в тяжелый пояс из бронзы, украшенный сапфирами, с оттеняющей лобок массивной бляхою в форме мандорлы, из коей снизу опускались и ложились на бедра цепи, соединенные в просторную сеть и сзади закрепленные на том-же поясе чуть выше хвоста. Из-под алого шелка, прикрывавшего грудь, вызывающе торчали твердые золотые соски, ткань крепилась на груди при помощи магии, что делало ее волнение исполненным особенного обаяния. На запястьях она носила дремлющих змей. Ее пальцы унизаны перстнями разных металлов, а торчащие когти длиною около десяти дюймов никогда не теряют оттенка беззвездного неба ночи, ни солнце, ни луна не осветят их и ветер с водою не очистят их. На ее лбу легкая, почти невесомая диадема, а на рогах застыли источающие сущностный свет капли трансцендентной субстанции, как будто она только что из реки.

"Не помешаю?" - Подмигнула Донна Анна и одним прыжком взлетела на завалинку, где развалилась в непринужденной позе и искоса уставилась на меня, продолжая подмигивать. Я заметил, что в ее бок врезается рожок и попытался вытащить оружие, но Донна Анна была настолько тяжелой, что автомат, казалось, намертво застрял под ней. Если бы скамейка не представляла собой доску, положенную прямо на завал нижней части сруба, то несомненно сломалась бы под Донной Анной, как щепка!

"Ну?" - Промолвила она, не сводя с меня взгляда.

"Что ну?"

"Ну, вот мне вдруг захотелось узнать, ты там вообще думаешь о чем-нибудь, внутри этой твоей головы?"

"Да, например совсем недавно я думал..."

"Ну!" - Она удивленно подняла брови и покачала головой. - "Этого следовало ожидать. Понимаешь, я только что ела суп и там плавало тоже нечто вроде головы, я спросила себя, думает она о чем-то или нет, и представь себе, голова отвечает мне примерно в тех же выражениях что и ты. Есть какое-то сходство в образе действий всех голов."

"Ответ предопределяется вопросом, только нужно знать, на какую кнопку нажать, чтобы включить запись." - Ответил я. Донна Анна кивнула и мы в течение нескольких минут молчали, глядя на то, как колышутся на отдаленном склоне верхушки тополей. Безмолвствовать в сообществе спутника - занятие приятное, как благоухание дыма датского табака, с той разницей что табак, сгорая, располагает нас к тому, чтобы прочищать трубку, а возможно и испортить при том ухоженные ногти, с чем связано и нанятие слуги для грязных дел, которые в случае хорошего сообщества никто не сочтет за обузу. Наконец она нарушила молчание:

"Вот скажи, стало ли этой деревне лучше от того, что, выполняя мою волю, в ней убили всех людей?"

"Однозначано ответить на это нельзя... - уклончиво начал я, - ведь деревня существует сразу в нескольких аспектах, отражающих ту или иную комплексность ее онтологических характеристик. Если мы предположим ее неким своего рода чистилищем, в котором живой материал отстаивается перед окончательным сливом, то ей стало лучше, потому что она освободилась от тяжести, разрешилась от бремени своего. Но тут-же перед нами встанет вопрос: верно ли поступаем мы, беря в рассчет современный дискурс, и не лучше ли было бы сразу оперировать архаичным, рассматривая деревню в качестве проявленной мысли предка?"

"Слова не мальчика, но девочки. - Донна Анна зевнула и закатила глаза. - Сколько можно?"

Я замолчал и разжег погасшую трубку, ожидая разъяснений.

"Вот что я скажу. Знай, что с Предком я разберусь сама. Не надо думать о чужих Предках. С ними всегда есть кому разобраться. Но главное заключается в следующем. Понимаешь, этой деревни не существует, а вернее она не та деревня. Поэтому ей не может стать лучше или хуже."

"То, что ты видишь перед собой, - продолжала Донна Анна, - есть ничто иное как индивидуальность, это - форма воплощения архаического человека, масштабированная соответственно наличествующей массе контингента и материала."

"Ты убил клопов, которые кусали этого человека, а вернее, думали, что кусают его. Казалось, что их было много, но что за множество было у них, которым они не кривя душою похвастались бы, не сводя глаз с миллиардов людей, неизобретательно клонированных и похожих одна на другую индивидуальных судеб? Тысяча у них считается за одного, а миллиард за тысячу деревень. Очисти одну деревню от множества - и ты ничего не изменишь. Откуда утекает вода - туда она может и притечь. На самом деле скукоженный в деревню прототип архаического индивидуума их присутствия практически не замечал, и сейчас он думает - знаешь, о чем он думает?"

Я покачал головой.

"Не знаешь. Но я могу сказать. Он думает примерно о том-же, о чем думаешь сейчас ты."

Я прищурился и попытался оценить выражение лица Донны Анны.

"Но это едва-ли будет тебе интересно, а потому - не обращая внимания на мой изучающий взгляд, продолжала она (и я невольно засомневался в себе - в способности своей оценить, о чем я сейчас думаю, ведь будь это иначе, то следовательно и предок коллективного разума деревни должен был думать сию минуту о бровях Донны Анны, о их парадигматическом изгибе, а разве такое когда-либо может быть неинтересным?), - вернемся к науке о деревнях. Знай, что всякая деревня и всякий город - это один человек. Есть столько людей, сколько есть деревень, жители-же лишь вырождаются из воплощенной мысли своего поселения. Поэтому общее число жителей никогда не меняется - оно равно нулю, его составляющих единиц - нет. Такова наука о городах. Ты не найдешь ни одного мира, в котором дела обстояли бы иначе."

"Но послушай! - Воскликнул я. - В иных мирах мне приходилось видеть города, кипевшие жизнью. Если вспомнить хотя бы тот город в мире атипичных суккубов..."

"Действительно, он кажется оживленным, - согласилась Донна Анна, - потому что в нем вечно царит постановка праздничного шествия. Однако видел-ли ты жителей в том городе? Тех жителей, которые принимали бы душ, когда никто не видит, ложились в постель, выносили мусор или учили своих детенышей азбуке? Нет, не видел, потому что ничего подобного там нет - в силу незыблемых законов, конституирующих всякий населенный пункт, в нем нет населения, кроме создающего видимость, но И ОНО НЕ ЖИВЕТ в городе, ОНО так-же как мы оказывается там ПРОЕЗДОМ."

"Это значит, что в больших городах проездом оказывается очень много существ из мира духов. Должно быть, для городов такой туризм очень выгоден."

"Увы, - Донна Анна покачала головой, - если ты имеешь в виду так называемые мегаполисы и вообще крупные земные города, хотя бы такие, в которых по общепринятым меркам живет более тысячи частиц контингента, то мне следует сообщить тебе неутешительную правду. Когда поселение умирает, - а тот человек, который превращается в деревни, неизбежно смертен - к его трупу со всех сторон сползаются так называемые спонтанные психо-эмоциональные возмущения, образом своим напоминающие микробов, они облепляют тело и постепенно набивают его до такой степени, что оно раздувается, раздавливая все вокруг себя. Очутиться в крупном городе - большая неприятность для любого существа, не владеющего в достаточной мере основами высшей суккубической магии, которая могла бы противостоять некротическому гипнозу микробов."Heuschrecke - Девочка и кузнечик

На копыто Донны Анны вскочил кузнечик и самозабвенно застрекотал. Мне стало вдруг совершенно понятно - я моментально понял весь смысл - почему кузнечик назван таким причудливым именем. Архаический человек, наблюдая это насекомое на копыте, невольно проводил аналогию с кузней, потому что копыто действительно похоже как на молот, так и на наковальню. Впоследствие магические характеристики копыта и вообще ног Донны Анны были спроецированы и на кузнечика, превращая его в героя апокалиптических преданий, инкриминирующих ему роль молота, которому суждено нанести удар по вселенной; а еще позже с появлением металлургии парадигма копыта таким косвенным образом - через кузнечика - передалась по-наследству кузнецу как человеку, владеющему знаниями о небесном железе и способах его применения; чудесный образ обеих ног перешел в инициатические доктрины, трансформируясь в Боаз и Иакин. Но в то время, как мелькали исторические условия, сменяя одно другое, и, почти также быстро как поколения, сменялись превалирующие системы ценностей, приводя к трансформации образов, кузнечик оставался неизменным и все так-же появлялся на копыте, грациозно опущенном в пыль.

"Кстати, именно поэтому, - искоса проследив направление моего взгляда, продолжала Донна Анна, - там где есть большой город, нету пустыни. Из большого города, испещренного язвами и ходами спонтанных излияний материи, называемых "людьми", нету прохода в пустыни. Как я уже сказала, требуется великая сила, чтобы попасть в город - но нужна она главным образом для того, чтобы в конце концов открыть портал в иные миры и покинуть территорию разлагающегося трупа. Без обладания определенной силой выйти за его пределы не сможет никто. Когда древние говорили о пустынях, они имели в виду промежуточные миры, но тогда поселение их оставалось центром, приютившим ТУРИСТОВ, а ныне город живых - сам есть атипичный промежуточный мир без центра и без топологии."

В это время глаза кузнечика, его фасетки... налились светом, словно зажигая внутри тысячу маленьких солнц. В его глазах таился УЖАС, он видел миллиарды миров, ОН ВИДЕЛ как бесчисленное множество живых существ каждый миг и каждую долю мгновения испражняется в закрытых отхожих местах мира, они сцеплены усиками, их лапки переплетены, в каждой фасетке взгляда кузнечика открываются невиданные, невыразимые картины, наполняющие его УЖАСОМ - я отпрянул от его отражения, от этих застывших на брезенте синематографа ада картин, наперебой показывавших, что на площади в центре деревни, заволоченной еще дымом после горевшей церкви, на площади вырастает, ежесекундно, не видя различия между секундами, растет башня - в УЖАСЕ от нее отворачивается небо, эта башня сложена из испражнений миллиардов живых существ, ежемоментно нависающих над порыжевшими зловонными пропастями, веющими пронзительным УЖАСОМ. Он с мольбою выворачивал свою голову, чтобы Донна Анна услышала его и спасла от надвигающейся ГОРЫ, сидя на ее копыте он уже не чувствовал себя в безопасности - студенистая масса микробов преследовала его, заставляя нечеловечески верещать и наполнять дикие поля тем визгом, от которого меркнет радость в сердце жирного поросенка, меркнет счастье в сердце садовой рассады, померкает удовольствие в сердце исследовавшей амбары лисицы.

"Кузнечик еще не знает всей правды. - Объяснила Донна Анна. - Даже то, что он ВИДИТ, является реальностью его фантазий. Он может чувствовать ее и страшиться того, что он не может наречь именем, но зато может чувствовать, - ведь он является неотъемлемой частью всего этого. Он не ведает, что его участь неотделима от судьбы мира, который исчезнет не прежде, чем будет полностью пожран говняными микробами и превращен в башню, которую мы отменим в конце времен, мы - одетые в Бездну, одетые в Космос, одетые в Воздух, отломаем ее как сучок от ствола одного из деревьев в лесу."

"Не значит-ли это, что микробы не только уничтожают урожай болотницы, но и портят одежду Суккубов, облачающихся в Космос?"

"Поверь мне, такая башня никогда не испортит красоты моего туалета и не перевернет значение моих драгоценностей. Ибо я, древность лет коей равна самому Хаосу, никогда всерьез не оденусь в то, чем прикрывает свою наготу любое дерево. Космос Меня и космос, который можно отменить - это две разные и неравновеликие вселенные"

Я подумал, что зря, наверное, не послушался давеча совета товарищей и настоял на том, чтобы сэкономить патроны на детях - мне было очевидно, что их проще зарубить топором в затылок. Это привело к некоторому замешательству среди женщин, которые были уже заперты в церкви и практически сожжены. Одной из них удалось проломить каким-то чудом дверь и, словно некий факел, с которым в ночи гонится за вами сумасшедший, направилась она в мою сторону, казалось веруя, что сумеет изменить судьбу. Когда она достигла бойни, ее потушили одеялами, но рухнув в лужи крови дуреха подняла брызги, а всего фарса можно было запросто избежать - у меня в крови были бы только руки, а полы шинели сияли бы белизною - всего можно было избежать, знай я заранее о том, что все жители - это не жильцы, их в любом случае пожрут микробы. Я махнул бы рукой на экономию патронов и доверил работу подчиненным, а ежели оплошают и сбежит кто-нибудь у них - чего печалиться, коли все обречены?

Вместе с тем, я понимаю, что не мог поступить по-другому. На моем месте будь кто-нибудь попроще, действительно поставил бы чистоту свою превыше всего, но порядочность и ответственность перед высшим законом нельзя обмануть - поэтому даже зная о том, что жильцы не проживут и недели, я собственноручно лишу их жизни тогда и только тогда, когда поступит приказ, и сделаю это с наибольшей эффективностью, одних мертвецов направляя туда, иных сюда, третьих допуская хранить в колодце, откуда они потом могут быть извлечены, чтобы как зомби выслеживать наших врагов по лесам.

Так или иначе, теперь мне надо было в баньку, коею я уже попросил с утра натопить, и отмою руки мои от кровушки народной, буду чист пред Донной Анной в сумерках жарких русской бани по-черному; а шинель отдам на чистку и к завтрашнему наверняка справятся, завтра ведь мне принимать комиссию из рейхсканцелярии. Донна Анна наверняка после бани захочет клубнички, и тут тоже необходима полная готовность всех участников, чтобы до комиссии со всеми этими делами поспеть и выйти румяными да в полном бессознательном состоянии.

Донна Мариам рассказывала, что по случаю дня рождения Адольфа Гитлера комиссия, состоящая частью из грозных Пожирателей Самосознания, осматривает всех на предмет усов, но тут уж я все вам рассказал, что мне известно, а о сознании я могу не беспокоиться, потому что в бане оно превратится в черный нектар, вольющийся в уста Донны Анны и на ее груди каплями едкой смолы закипящий. Я знаю, что его испарения напоминают аромат того масла, что ложится на кочках болот дельты, многие туристы заканчивают свои странствия именно там, пристрастившись к вдыханию наркотических паров трансцендентной субстанции, делающей мое сознание гомогенным с умом Донны Анны. Но демонические языки, облизывающие ее грудь и прилипающие к телам, вращающиеся в пене, как черные змеи, не ведают пристрастий, свойственных фигурирующим под видом туристов продуктам питания.

 

См. тж. Деревня (Словарь Суккубов)

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2017