Вещь

Словарь Суккубов

Вещь (сущ. ж. р.) (мн. ч. вещи, род. п. вещи, дат. п. вещи, тв. п. вещью), уменьш. вещица, тж. объект, товар, материя, предмет [ошибочно], прил. вещественный, материальный; санскр. dravya, vastu, vasana, veşa; лат. res; агс. þing; др.-исл. þing; англ. thing, object; нем. Ding, Sache; - имеющий определенную форму объект, который может характеризоваться выраженной телеологией, отдельностью от множества и узнаваемостью.

Традиционно понятие вещи, основанность которой на палеоиндоевропейском корне VAS совершенно эвидентна, является узко-специальным и техническим термином для обозначения одежды. Не совсем корректное выражение "предмет одежды", означающее "предмет объекта", естественно, не может использоваться для артикулирования как обособленной [напр. висящей на плечиках] одежды, так и вещи. Равным образом лексема "предмет" ["субъект"] далека от означения того, чем является вещь или объект: перемена мест в паре означающее/означаемое относится к категории невозможного действия.

Индоевропейский корень, который развивается, в частности, в наименование вайшьев - слуг, предназначение которых заключено в том, чтобы помогать хозяину одеваться, состоит в непосредственном родстве и с парадигмой вербализации [ср. санскр. vac, vakti, говорить; лат. voco; русск. вякать, вещать, вече], которая образует в паре с молчанием диаду, эквивалентную субъекту и объекту, а также хаосу и космосу [ср. Космология] прокреативной триады Хаос-Ктеис-Космос. На этом основании адепты определили порядок вещей, отнеся космос, соткеваемое платье, сказуемое, объект и вещь к категории структурных компонентов объективной реальности. При этом принадлежность вещи к претерпевшему формообразование порядку тварных миров самым непосредственным образом обосновывает ее понимание как товара.

Фиксирующаяся в целом ряде современных европейских языков парадигма [нем. Ding, англ. thing etc.] становится развитием другого системообразующего корня, лежащего в основе русск. деньги [ср. Рубль], чинить, читать и др., санскр. cit, cetati, "воспринимать", cint, cintayati, "думать". Основой для использования данной парадигмы послужило представление о роли вещи в ритуальном обмене.

Три основные качества вещи основываются на ее иерархической принадлежности [к субъекту] и определяются следующим образом:

Телеология вещи определяется вероятными вариантами ее использования, которое может предприниматься как сторонней силой, так и самой вещью.

Отдельность вещи от множества подразумевает возможность выделить ее как из ряда аналогичных, так и из массива других вещей.

Узнаваемость вещи обычно основывается на стечении праедестинаций, гарантирующих общность интереса между вещью и тем, кто ее узнает. В ряде случаев узнаваемость вещи может претерпевать коррекцию в согласии с установками инициатического стандарта, однако в крайних случаях культурного и идеологического разложения общественных устоев узнаваемость вплотную смыкается с категорией суггестий, веяний моды или плодов контринициатического воспитания.

Понятие вещества традиционно основывается на представлениях о соткевающейся вещи, что соотносит вещество с категорией промежуточной субстанции, аналогичной субстанции нити в ткани. Так, выделяемое субгравитонами красное вещество формирует гомогенную субстанцию, которая тождественна нектару, выделяемому кеномой во время того, как параметры формообразующей вибрации подвергаются астрометически точной калибровке.

В представляющей собой первую и последнюю настоящую твердь Небесной Калькутте, которая, будучи основой и центром для создания яви и нави, формирует превосходную модель реальности, краеугольным камнем идеологии является вещность, определяющая систему ритуального обмена сообщающихся праедестинаций. Метафизическая вещность, характерная не только для калькуттских модниц, но и для всех без исключения сословий, становится надежной гарантией неуклонного и неотвратимого роста благосостояния, идущего рука об руку с невозмутимостью пустоты, небытийное богатство которой это то, что реально существует.

Мы любим блестящие вещи, не вопрос.

Масло Абрамелина, 8. Хронометр Старьевщика

Прокреативная функция вещи-прототипа, на которой зиждется реальность, всплотную смыкается с концепцией любимого платья принцессы. Согласно некоторым данным, один космос может быть основан на одной, на десяти, равно как и на миллионе вещей, однако Суккубы думают по-другому и говорят о том, что в основании мира есть место только для 99-ти.

Право-же, продолжайте сваливать ваши лифчики, отвалившиеся каблучки, лакомые блестки с ваших милых острозубых ликов, диамантовые звездочки со шпилек, тюбики, щеточки, щипцы для орехов, старые пудренницы, а также кисточки из беличьих хвостиков. Оставляйте все это в нижних секторах мироздания и вы не ошибетесь, ибо подвалы велики и лабиринты, ведущие сюда, весьма опасны для существ, чьи жизненные функции сумеет остановить даже молочница или прачка, не говоря об экзистенциальном вакууме. И если вы проявите чуточку терпения, идущего рука об руку с великолепным чувством такта и размера, то явитесь за вашими безделушками прямо к обеду, так сказать, "хороша ложка к обеду", за мгновение до конца. А может быть и я найду себе в низинах холодных какую-нибудь колдовскую цацку, потешу старость веков своих и еще спою, сыграю вам какой-нибудь гимн.

В коридорах миров творения

Среди миров встречаются созданные вокруг одной единственной вещи, а есть такие, где царит всего одна мысль, или-же такие, где все наоборот.

Божественная Быстрота, 9. Мир одной вещи

Адепты, которые в согласном единении с Суккубами посвятили изучению вещей достаточно много часов, установили, что каждая вещь является вратами преисподней. За каждой вещью, считают любящие и ужасающиеся сердца, находится порог.

Пустыня обретется вокруг - завтра пустошь изойдет из пробелов всякоей вещи, из трещины распада, польется серое запустение.

Новая жизнь

Знакомая девочка-демон поведала прекрасную историю о том, как тысячи бесчисленного множества живых и мертвых погибли прям-таки в одночасье, запутавшись в брелочках, брошках, рюшечках, лямках бюстгальтера, тряпицах, опоясывавших длинноногих горлиц, кусочках сети, серебрянных кольцах из ушей, шоколадных печатных скороговорках, которые были разбросаны в беспорядке, она так и сказала, в беспорядке, покосившись на трубки, которыми кабинет мой напичкан как знаменитая сельдяная бочка.

Некоторые из них действительно хорошо засорились и много лет уже мерцают, наподобие того, как мерцает сознание в мгновенном стазисе первой влюбленности, если таковая застигнет его среди дней внезапно совершеннейше и даже бывает посредь наиобычнейшей заботы, такой как постепенное круговращенье и т. п., другие-же покрылись толстым слоем пыли, как видно, к ним не легла душа и ладное окружье их форм вот-вот, как кажется, приятственно в руке, в руке, в руке; еще есть третии, томимы беспокойством, у них длиннейший, надо сказать, мундштук, и вот что если засорится он (так думают они), каким обязан быть тот, кто очистит их; все сущее прям-таки застыло в предвкушении развязки и тонким пальцем скрипача уже тянется к светозарной заветной пуговице трубочиста!

Но есть-ли кому-нибудь дело до страхов маленькой фаллической трубки, до ее внутреннего мира, это большой вопрос, это большой вопрос, ибо думается наперво, что заслугу свою та осуществит содействием труду, как длинный носик лебедя, носик лебедя, которого девица положила в свою девичью постель, проникает в ее интимные места и тем примечателен, история запомнит его именно таким, все вещи подобны-же ему, так и чайная ложечка горяча и мила в благоуханном чае, беседуя с медовой золотой какой-то там марью и с чаинками, если что-то такое существует, с чаинками на дне или свободно плавающими, еще не изведавшими жизни, как говорят, не изведавшими жизни и смерти.

И вот получается, как записал я сразу на манжетах, а затем скопировал на бесчисленное множество жестких дисков, которых у меня в кабинете тоже достаточно много, прям-таки у каждой дигитальной фоторамки есть собственный близнец всех прочих; скопировал такое, что, дескать, стабильнее быть для существа таким носиком, не знающим ума, но работящим, редукция, понимаете-ли, до минимального функционала просветляет и ставит выше, ставит выше, ведь и правда, что ни говори, на лестнице я видел ниточек, заколок, бирюлек, видел даже пенсне, которое ступало вальяжно и с чувством меры, а щипцы для орехов мирно шли под ручку с тюбиком зубной пасты, сопровождаемые липкой лентой.

"Вещи-посредники!" - Сразило меня откровение. - Я видел ангелов, спускавшихся и поднимавшихся по ступеням, кто как не они всегда лежат преближе к милой цели их собственного существования? Кому так доступен ад вибраций и дрожи примитивного поцелуя, поцелуя в живот, испепеляющий иные губы; кто разбирается в ста тысячах нюансов одного предмета страсти, одной детали этого одного предмета, детали, для которой они были созданы и праедестинация которой в ладу с ними, как форма в ладу с отлитым изваянием или импринт в родном ладу с печатью?

Поистине, даже самая полузабытая в кладовке Донны Анны тряпица стократно выше наивысшего порогового состояния неприкаянных живых, не ведающих благоухания, не сгоравших от жара, больных искажением вкуса и неуправляемо гнетущихся в гнетущем; как можно сравнивать не бывшее и не будущее в сознании со знающим непреходящие законы изгиба стана, рулады бедер не по-наслышке, но в силу предназначенья, от собственной безусловной прилагательности!

Первейших среди первых пробужденных бесповоротно и окончательно - они, простые примитивные вещи одного назначения, обманут, скрутят, обяжут честным заведомо проигрышным договором, чтобы в конечном счете вершилась правда и тысячи миров сгущались в предусмотренном порядке, сродни художественным мазкам, которым позарез необходимо оттенить, удачно оттенить предмет.

Тем роден беспорядок благословенному Хаосу, абсолютному жару, абсолютной дрожи, абсолютному цвету, даже двум абсолютным цветам, нижнему и верхнему, но очень похожим друг на друга, как близнецы - сажа и пепел, да, я так прямо и сказал, сажа и пепел, черный и черный цвета или, как их называют в некоторых обстоятельствах, черный и белый. В роднении двух страхов сладостно изнеможение и грозова истома вечного огня - огня печи, нарисованной безапелляционным суккубическим пальчиком на запотевшем зеркале пудренницы, которое называется Schminkspiegel.

Вещи одного назначения в художественном беспорядке

Вещи и явления нашей объективной реальности созданы в процессе формообразования и имеют в своей основе парадигмы мира идей. Как и идеи, каждая вещь многогранна, имеет множество вложенных измерений и по этой причине может работать в слаженном механизме распределенного солипсизма. Этот механизм гарантирует, что объективная реальность в любом случае настроится на волну той формообразовательной передачи, которая оставляет импринт в том числе и в вашем разуме, позволяя тому воочию видеть, что реальность управляется силой его мысли.

Но если символические паттерны вынести за скобки, то многомерные вещи предстают как индифферентные объекты, характеризующиеся определенной формой и определенным содержанием (материалом). И как таковые они наделены памятью вещей. Это та память, в которой записана вся история конкретной вещи, шире - любой пребывающей в ее вещественных границах элементарной частицы. Вещь помнит о том, откуда был взят ее материал, как ее создали, как использовали, как уничтожили и куда в конце концов делись остатки.

Более того, вещь, если она не является сферической черной дырой в вакууме, способна передавать информацию, как открытая книга. Взирая на статуэтку или лестницу, читатель может получить информацию обо всем, что находится в памяти у этой вещи. В памяти у нее могут иметься весьма неприятные детали, например, о том, что статуэткой однажды ударят по вашей голове.

В таких случаях говорят о нехорошей ауре (хотя на самом деле, конечно, хорошей, ведь ударить по голове - это лучше, чем ничего), которая зачастую кажется необъяснимой - ведь вещь только что сошла с конвейера и находится в заводской упаковке. Тем не менее, она знает о том, что будет.

Определенные техники "очищения ауры" (сразу же отметим, что это совершенно невозможное дело, потому что даже в том случае, если бы кому-то удалось обмануть память вещи, это не повлияло бы на праедестинацию, соотносящуюся с памятью как процесс, породивший возмущение фотонов, со следом на светочувствительной матрице) основаны на попытках обмануть память вещи, внушив той, что она запамятовала, когда именно произошло событие - может быть через триста лет, а может сегодня. Для этого вещью слегка ударяют по голове. Формально удар состоялся и вещь, как считают оптимисты, должна быть смущена, в результате чего финальный удар статуэткой по голове так и не состоится.

По мере снижения компетентности в том, что касается чтения истории вещей, то есть определения их ауры, подобная техника деградировала до общих суеверий и девиантных обычаев. В частности, когда контринициатический человек в рясе погружает младенца в воду, то в основном имитирует антиповеденческую технику обмана воды. Если бы младенца не утопил священник, это сделали бы Колыбельные демоницы, но, если его уже утопили, то вода потеряет интерес к соучастию. Аналогичная ситуация наблюдается в связи с обычаем разбивать бутылку о корпус судна, которое спускается на воду, но в этом случае обманывают не воду, а само судно - по мнению корабелов, оно может помнить о том, что "разбилось", а значит, если заранее произвести некое "разбитие", то это никому не повредит, ведь береженого бог бережет.

Что касается контринициатических обычаев окропления "святой водой" (бульоном болезнетворных организмов), то, скорее всего, речь идет о попытке самым универсальным образом обмануть всех. Если порча предметов посредством попадания на них воды, стряхиваемой с грязного крапила, может быть представлена как неприятность, а иногда и страховой случай, то это, по мнению участников сего действа, должно обмануть любую вещь, как если бы та сомневалась не только в том, когда, но и в том, что с ней должно произойти. Несложно заметить, что на вещи в данном случае интерполируется та недееспособность и заниженный IQ, которые характерны для самих суеверных людей.

Память вещей

Донна Анна

Материалы

Новое

О сайте

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2019