Уния

Заметки о демонической унии

Заметки о демонической унии

Представленные заметки собраны из записей, сделанных калькуттским старцем во время путешествий и остановок в промежуточных мирах. Они посвящены аспектам одной темы - демонической унии, альянса и мезальянса. В своей работе, охватывающей период наблюдения в несколько столетий, старец, признанный мастер синопсисов и максим, заложил основы правовой базы, расставил акценты и наметил приоритеты в том, что касается межвидового взаимодействия, взаимовыручки и партнерства, ксенофилии и мистического промискуитета.

Изучение твердыни

Я видел демоническую твердость и изучал ее аромат, ее радужные иллюзии сводили с ума и в минуты, когда меня посещал дар членораздельной речи, я говорил:

-Прикосновение руки к застежке на плече... прикосновение руки к застежке на плече...

На моих глазах разрушались миры, видоизменялись - еще вчера облекавшие ее ладную фигуру, сегодня они лежали бесформенными тяжелыми массами у ног, но все же струились, в них била ключом неизвестная, почти никем не забываемая жизнь, единожды и навсегда дарованная счастливой близостью к телу.

О какова эта кромсающая нагота! Наверное, если бы я не погрузился в полное и необратимое помрачение, то никогда не смог бы увидеть столько верных светов и не умереть, такое большое число треугольников, да настоящих осколков, великолепно звучащих и в чудовищном порядке вращающихся вокруг многоединой оси, такую гармонию бесконечных ромбов, от вида которых можно впасть в настоящее животное безумие.

"Как жаль, - думал я, - что любое живое существо обречено на гибель при первом-же намеке на открытие сознательных перспектив нагой истины, хотя почему жаль? Это-же хорошо, я, мы, мы и я, я и она, мы вместе обладаем уникальным оружием, великим отрицателем граней."

Я собирал пылающую чешую и убийственные волосы, жирные намазанные ресницы, все то, что она разбрасывала вокруг, когда шла, когда стояла, когда металась во сне и застывала на годы, на целые эпохи без единого движения, с мерцающей улыбкою, ароматы ее помад и пудр, румян и хны, я расставлял в особом порядке вдоль стен жернова, которыми она подпиливала коготки, носил на шее кольца с ее рогов и кормил свежей бездной ее излюбленную сколопендру, чтобы в миг, когда она решит переставить копыто, вселенная с живым энтузиазмом откликнулась воем и подалась, наподобие кровяной пневмы чутких-чутких нервов, тронутых шипом розы. О, она сама как благоуханная роза среди розовых лепестков, среди моря розовых лепестков, среди этого океана, что исторгает над собою клубы дурманного дыма, терпкого как все ароматы смерти.

Я писал на табличках страшные слова, жуткие буквы вызова, над которыми подчас замирала рука моя, и висела над буквою тысячу лет, но на устах моих играла улыбка:

"Инструмент, боящийся за судьбу своего мастера, в действительности пленен собственной незаменимостью. Но Сила дала мне щупальца, она облекла меня в демоническую твердость и позволила летать по воздуху - неужели какая-то рука вздумает сомневаться в Силе?"

Я наступил на горло святости и растоптал ложные памяти своего благородства, чтобы получить Силу, и я сжег свой пепел на камне, спрятанном ею.

Революционный шаг

Совершая в реальности адские преобразования, аккуратно и очень искусно выкладывая мозаичные камни минувшего в панно новых дней, вызывая троящиеся сумерки, застилающие гладь белого света пятнами изумрудного спрута, я отвергал порядок чисел от одного до десяти, которые, казалось, бросали вызов, подобно острому кортику, вонзающемуся в песок, - а что может быть еще более общим местом, чем он?

Так я зашел в страну дочерна раскаленных горлиц, называвших оттенки благоуханиями, а про небо говоривших - "то, что внизу", и среди хлябей в болотах видел чертоги со шпилями и множеством куполов, оттененных ошеломляющей облачной грядою, и путь свой сократил в три тысячи раз.

И калейдоскопические глаза в облаках я рассматривал с тем интересом, который зарождается в сердце после очень хорошей остановки, и они спросили меня, какой цвет милее из всех, и я ответил:

"Пожалуй вот это, но не синее, а золотое." - Итак, я выбрал золотые глаза, потому что как завороженный произношу то, что передо мной и описываю словами, наподобие бортпроводника, вылетевшего сквозь лобовое стекло и долго летевшего впереди всего состава, который пошел вовсе не в ногу с ним и уже был обречен.

"И для ваших прекрасных голов хочу вечно плести венок из нейтронного взрыва и запаха листьев прохлад, руладами полных в когтях молодого огня и блестящих как зеркальце лунки студеной ступавших копыт, которых лакать наподобие лучистого пса языком и стучать клювом птицы великих грибниц ведьмовского того перелеска."

Холмы розовели от язычков, дивных соцветий, о которых писал Геродот. Они наблюдали за бездною, слегка наклоняясь, как чуть раньше позволяли себе ноготки, и подумал я: какая чудная художница изъяла всякий орган у твари ходячей, и у ползучей, и у зарывающейся в землю, и смочила слюною, пахнущей как лучшая кельнская вода, да посадила всякое семя и всякое спермие в свой огород, дав начало садам огоньков, ноготков, волосиков и спелых чешуй.

Уния прежде выбора

Назначение концепции свободного или возможного выбора состоит в поддержании условий, необходимых для функционирования круговой поруки бытия. Фундаментальной моделью выбора служит примерный выбор преходящего, выраженный посредством тяги к сладкому и мягкому плоду в случае выбора между ним и твердым вечным камнем - выбора заведомо проигрышного и возможного исключительно в рамках рабского договора, ибо никакое благородное существо не связано необходимостью делать выбор.

Необходимость делать выбор, рекламируемая как свобода, является регулярной обязанностью, поддерживающей актуальность статуса раба и заново провозглашающей условия договора для обеих сторон - для дающей выбрать из избранного набора богатства что-то одно и для той, которая покорно выбирает.

Характерной чертой свободы выбора является недвусмысленность - каждый предмет набора явлен и на самом деле известны последствия взятия той или иной вещи.

Совсем по-другому обстоит дело в демонической игре "угадай, на что я смотрю", страшно далекой от народа и зиждящейся в клубящихся безднах, где говорят водопады.

Нет нужды подчеркивать, что понятие выбора в рамках тварного дискурса адаптируется к возможностям данной кондиции и становится отличительным значком излишков материала, замаскированных под статистов и простолюдинов. Великая суккубическая уния полностью и необратимо отменяет саму возможность выбора, снимает ее как пелену ложной ясности с непоколебимой и вечной праедестинации. Более того, она отменяет ее во всей полноте, на небе и на земле, во вчера и сейчас, посредством совместного видения прозревая корни вещей, среди которых нет никакого выбора, но есть та неугасающая чудовищность богатства и безусловность приговора вещам.

Билет в одном направлении, о котором говорят, что уния гарантирована им, не бывает выбран, как и приговор, набрякший в контемплативном сосредоточении симпатий обеих темных бездн, консенсуса пылающей печи, в застывшем стеклянном лесу парадигм, где алые губы срывали с ветвей ягоды смерти, поя как арфа и не двигаясь всю ночь, весь день, если что-то такое бывает в ночи, все утро и все вечера, прекрасные, как изгибы рогов и совершенные принципы копыт.

Таинственный цветок

Как каменный колосс взирает на пигмеев, так смотрит эта дева на богов на всяких, копошашихся в креациях и днях, в руках у нее месяц, да она сама подобна месяцу и у взирающих на нее начинаются месячные, у собак, кошек, даже у глазниц и стен.

Но если уж говорить о стенах, то нельзя не упомянуть замечательную ее способность их пробивать железной грудью, как ростра бьет в просторе ход для своего корабля, а локтевым шипом или коленом спокойно разрывает пасть единорога или речного крокодила, что стаями охотятся в пустых, как их называют, болотах, безвидных между порогами и вечных, среди которых знает путь, свернуть направо, пойти вперед или взобраться на пирамиду, посидеть лет двести, улыбкою мерцая над теченьем, на все взирая сверху вниз, пренебрегая формой и подвергая разложенью все тела, не будучи печатью и не оставляя следа, присутствуя как сама смерть среди небытия.

Забывайте все виды форм и вы не ошибетесь, распрощайтесь с осмысленной речью, найдите безумие совершенного ума и мрак согласия трояких преломлений и называйте вещи среди не вещей девятиричным именем, звучащим как вечная симфония праведности, она - таинственный цветок, что источает букву смыслицы и нет, поистине нет ничего, кроме ее дыхания.

Электрос

Однажды к монаху и подвижнику, хранившему заради мудрости целомудрие старцу Электросу явился Суккуб с тем, чтобы одержать его и наставить на путь, которого и пристало держаться святому Сатаны.

Всем хорош был Суккуб, но старца отчего-то не заворожил пленительный лобок и железная грудь не потянула его припасть к ней лицом, копыта же не возымели притяжения для уст его, и он сказал так:

"Не обнимай меня, о стервятница безвидных пространств, ибо я знаю, чего тебе желанно среди нас, мужей, и чего не имея, что стремишься от нас получить! Пусто твое чрево и гладок живот, тебе никогда не было ведомо, что означает владеть хуем и быть мужем. Потому ходишь ты, обворожая и проникая в самые сокровенные тайны наших душ, стремясь пленить и властвовать над телами, как если бы они были твоими, но не имя нашей истинной сущности, ты не получаешь удовлетворения от владения плотью, ведь пустота твоя гибельная огромней отнимаемого тобою у нас, ты не успеешь насладиться, а тело уже гибнет и влечет тебя новая жертва, на вид свежая и обещающая долгое счастливое обладание ею. В знании твоего недостатка сила таких мужей, как я, неподвластных тебе, о вороница небесных пустот!"

"Послушай, Электрос, - как ни в чем ни бывало, почти ласково обратилась к нему дочь вечных сумерек, - я когда-нибудь обманывала тебя, а?"

-Что?!" - Лицо Электроса побагровело от такой наглости и он сделал шаг вперед, грозно глядя в живот распоясавшему Суккубу, а Электрос, надо сказать, достигал в полный рост ей как раз до живота.

"Я когда-нибудь говорила о том, что мне чего-либо недостает?" - Продолжала она увещевать святого.

Продолжая двигаться к ней со сжатыми кулаками, тот невольно наклонился вперед, продираясь сквозь сгустившийся воздух. Рубаха на спине взмокла, по лицу текли горячие струи пота, ноги звенели от напряжения, как если бы на плечах возлежал значительный груз. Фигура, перед ним возвышавшаяся, между тем развела руки в стороны, ее соски пылали, а глаза смотрели в пустоту над головой Электроса. Он заметил, что у нее уже не две руки, а горящие глаза образовали своеобразный круг, их было не меньше дюжины, от боков же, от живота и от бедер отходили длинные языки пламени, касавшиеся плеч старца, отчего тот дергался на ходу, как пронзаемый молниями или тот, кого поджаривают живьем. Эти языки обретали своеобразную плотность, обхватывая его, словно ловкие пальцы, и вскоре он уже висел над землею, перебирая ногами в пустоте, ибо движение вперед отняло все силы его разума.

"Кто ты? Как тебя зовут?" - Обратилась к нему соблазнительница, пронзив взглядом. Старец помотал головой.

Что сделала с ним прелестница, нам неведомо, но внезапно он очутился в некоей уборной перед зеркалом и механически схватил первый попавший под руку предмет, которым оказалась зубная щетка. Затем он поднял голову и сосредоточенно уставился на свое отражение.

"Кто я? - Его мозг лихорадочно работал, ища точки опоры. - Как меня зовут? Почему я здесь?"

С его губ сорвалась длинная нить слюны и упала на тыльную сторону ладони, напугав резкой холодностью. Старика передернуло и он замычал, но тотчас испугался своего мычания. Позади него стояли фигуры в штатском, что-то пытавшиеся объяснить ему, но он не понимал не столько смысла их объяснений, сколько того, как на это принято реагировать.

"Что же мне делать?" - От душевного напряжения внутри головы поднялся гул, наподобие сквозняка, неприятно ударяющего по каким-то сырым стенкам внутри, его пузырь был черен и пуст, пузырь, в котором горела какая-то точка, почти гаснущая в кромешной темноте.

"Кто же я? Кто же я?" - Повторял он, инстинктивно ища контакта с той искрой сознания, что, по всем мыслимым нормам, должна была где-то глубоко внутри теплиться.

Фигуры взяли трясущегося старика под руки и помогли сесть на неудобный деревянный стул.

"Как отказаться? Отказаться!" - Промелькнуло в его сознании, но он не понимал, как уяснить для себя, что означают эти мелькающие термины. Что такое "отказаться" и что такое "как".

От него осталась только пустая оболочка, приговоренная к бессмертию в аду вечного бытия, но душа его умерла, вкусив плод истинной праведности, как и подобает всякоей душе, ведомой единожды избранным путем.

Ванные

Дома у Антона Павловича имелось три ванных комнаты и все три сейчас были заняты.

"Как же такое могло случиться?" - Напряженно размышлял он, покачиваясь в кресле. Он вызвал демонов и те заняли ванные, как будто только за этим и явились.

"Если наш мир привлекает их только ванными или банями, то нет ничего удивительного в том, что они слывут неуловимыми. Когда ванная занята, то постороннему в ней уже нет места. Одно находится внутри, а другое неизбежно остается по ту сторону двери. В подобных условиях не важно, с какой именно стороны находитесь вы."

Он поднялся и расправил плечи. Одно из жизненных правил гласило:

"Никогда не сгибаться и даже в глубокой задумчивости держаться высокомерно."

Антон Павлович проследовал в одну купальню, где в массивной ванне лежала темнокожая девица с копытами, ее длинные косы тяжело свешивались с краев ванны и петлями в неповторимом беспорядке лежали на полу. В когтистом кулаке она сжимала баночку шампуня, отгрызши верх которой, периодически прикладывалась губами - жмурясь, она втягивала щеки и тогда из пластика с хлюпающими звуками ароматная жидкость струилась в ее гортань.

-Органическая жизнь, - неожиданно низким голосом произнесла она, скосив глаза на Антона Павловича, - это тупиковая ветвь развития.

Антон Павлович похолодел, его даже прошиб пот, ведь купальщица озвучила самые сокровенные его мыслишки. Не далее как утром он и сам, приоткрыв глаза и почувствовав на щеке мягкость подушки, сказал эти слова, не боясь прослыть ни пессимистом, ни мизантропом! Пробуждаясь, он грезил, будто бы является частью эксперимента, особого рода куколкой, лежащей в желе и опутанной проводами. Каждая промелькнувшая мысль, не говоря о любом жесте или акте, регистрируется чуткими датчиками и записывается на длинной, да почти бесконечной ленте. Подойдет ли чудовище в красном халате к машине постучать кулаком, как мастер стучит кулаком по неисправному осциллографу, проведут ли любопытствующих экскурсантов, все это безразлично, безразлично, это совершенно безразлично для тупиковой ветви, для заведомо обреченной подопытной формы. На что-же она обречена? Да ни на что, совершенно и абсолютно ни на что.

"Это тупик." - Высокомерно взирая на темные косы, прошептал Антон Павлович. Его губы и кончики пальцев тряслись, а тихие звуки плещущихся вод резкими ударами отдавались под сводами. Девица в ванне ударяла по воде открытой ладонью, она скребла себя по темному животу, окаймленному пеной. Из-под ее ресниц по настоящему ослиные блестящие глаза лениво изучали Антона Павловича. Почти расслабленно перекинутые через край ванны копыта упирались в стену, гладкий мрамор скрипел под ними, несколько струек побежало вниз, разветвляясь, а несколько вверх.

-Хочешь, - томно произнесла девица, - научу одному правилу?

Антон Павлович кивнул. Она поманила его пальчиком и он подошел, облокотился на край ванной и приблизил глаза к лицу.

-Опусти голову под воду. - Закатив глаза, сказала она. - Так станешь единым со мной, как то, что проникает вовнутрь меня.

С этими словами она погрузила голову Антона Павловича в пену. Ее когти едва касались его макушки и, отмечая деликатность приложенной силы, он отдался ей и гулкость, какую слышишь в святилищах гигиены, уступила место камерному шипению в ушах да приглушенному стуку вроде бы колен, задевавших о края, как рыбина, ударяющаяся во дно лодки. Обождав с полминуты, девица напомнила о себе и движением живота заставила Антона Павловича вернуться к реальности.

-К тому же, - продолжила она, убедившись в том, что тот вынырнул и пришел в себя, - не забывай о том, что куда важнее не то, что входит, а то, что выходит. Моя кожа выделяет все необходимое для того, чтобы вода горела, а огонь падал из облаков, белым покрывалом ложась на мирно дремлющую природу. Не правда ли, это именно те слова, которые звучат в тебе?

Антон Павлович с интересом поглядел на нее. Она с улыбкой потрясла перед его лицом банкой из-под шампуня и сказала:

-Важно не то, чем вещи являются на самом деле, а то, чего я хочу, не так ли?

Раздался скрип половиц и что-то неповоротливое, очень тяжелое, как данное в ощущениях и подозрениях среди ночи тому одинокому рыбаку, что всматривался в темень над рекою, что-то такое тяжелое повеяло в спину Антону Павловичу, он обернулся и то, что он увидел, поразило его - вместо монстра, данного ему в ощущениях, в дверях стояла вторая девица, очень похожая на ту, что купалась в его ванне. Очевидно, подружка приняла ванну в соседнем помещении и уже успела одеться, ведь на ней было длинное платье, удачно обтягивавшее фигуру и скрывавшее ее до пят, по нашему, по человечьи значит до колен, а по ихнему до пят.

-Мы здесь, - с подчеркнутой вежливостью обратилась вошедшая к Антону Павловичу, - с тем, чтобы защитить вас.

-Защитить? - Антон Павлович усмехнулся.

-При жизни вы поклонялись нам, и вот мы тут, чтобы защитить вас от тех, которые не разделяют вашей точки зрения на нас - на нас лично и на других представителей нашего рода. Мы посланы главной Силой, которая, конечно, не могла пожаловать сама, но и не могла допустить легкой расправы над тем, которое обеспечило планомерное порождение наших... ммм... сотрудников.

-Вы говорите о порождениях? - Нахмурился Антон Павлович. Ему не терпелось завязать дискуссию.

-Ну да, когда человек умирает, у его одра собираются дети, порожденные союзом с призванными... Если вы понимаете, о чем я. Так вот, от детей мы и намерены вас защищать. Дело не в том, что мы их породили - мы их и съедим, а в том, что эти несчастные создания не ведают Пути, сбиваясь в стаи, помышляют они о том, чтобы последовать за своими, как они верят, благожелателями, при этом манкируют они делами земными, пока еще не завершенными и не дающими им должным образом спастись.

-Кроме того, - с шумом перевернувшись в ванне, вставила первая девица, - мы будем защищать вас и от других неприятностей, которые гарантированно нападут на вашу источающую благоухание гниющую массу.

Несмотря на то, что девушки выглядели очень мило, в них ощущалась серьезность намерений и видно было, что они готовы уничтожить что угодно, если то встанет у них на пути. Пока те ворковали друг с дружкой, обсуждая какие-то суккубические дела, в дверях показался еще один силуэт - он принадлежал высокому, очень тощему рогатому существу, его копыта тоже были до того тонки, что Антон Павлович невольно испугался, как бы гость не сломал ноги.

-Здравствуйте, Антон Павлович, - голос незнакомца был приятного тембра, - меня зовут Ай, просто Ай, я - если что, первая буква.

Словно за что-то извиняясь, Ай проследовал к зеркалу и вывел на запотевшем стекле фигуру из нескольких перечеркнутых спиралей.

-Это моя демоническая подпись, на всякий случай, если вдруг вам понадобится со мной связаться, хотя я не отойду далеко, если вопросы какие возникнут, буду тут рядом, зовите, хотя в такой компании, - он осклабился и подмигнул, покосившись на девушек, - вас никто и не тронет, хотя бы из мужской солидарности. Но в случае чего, зовите, и мы придем. Мы, так я называю себя, являемся частью той Силы...

-Я уже это понял. - Кивнул Антон Павлович.

-Ну и хорошо. Хорошо, когда понимают друг друга без лишних слов. Я сейчас вам скажу два правила, что такое хорошо. Первое, это, как я сказал, когда понимают без лишних слов, и второе, это когда можно сидеть молча, как например влюбленные, которым друг с другом хорошо.

Он снова покосился на девушек, наклонил голову и дотронулся когтем до клыка, словно размышляя о чем-то, потом развернулся и вышел.

-С кем это вы болтали только что? - Подскочила к нему девица в платье. Другая фыркнула и с головой погрузилась в воду.

-Это был Ай. - Объяснил Антон Павлович.

-Кто? - Она подняла брови и повела носом, медленно подошла к двери, выглянула и на несколько секунд застыла, балансируя на одной ноге.

-А среди нас не было такого. - С улыбкой сказала первая девица, выныривая и отплевываясь пеной.

-С нами не приходило никакого Ай. - Подтвердила вторая.

-Кто бы это мог быть? - Театрально изумилась первая.

-Он оставил подпись. - Антон Павлович, нервничая, двинулся к зеркалу, но тотчас был сбит с ног порывом сырого ветра, или нет, это была девица из ванной, выпустив жгутики и шипы, она молниеносно налетела сзади и повалила Антона Павловича на пол, сама-же улеглась сверху.

-Стереть! Защитить! - Взвыли обе девицы. Антон Павлович задыхался под тяжестью грозной хранительницы, но не мог пошевелиться, чтобы хоть как-то вздохнуть. Косы ее разметались и вращались в воздухе, как тысяча рук. Вторая, убедившись в том, что целевая персона фиксирована и защищена, бросилась к зеркалу и подолом платья ловко стерла подпись коварного демона.

-Ну вот, все снова хорошо, - Антон Павлович почувствовал руку на своей голове, острые коготки залезли в волосы, прошлись по глазами, ощупали переносицу и вонзились в губы. Он поднял глаза и увидел узкую прорезь зубастой демонической улыбки. Рука погладила его по голове и теперь исследовала позвоночник. - Все снова хорошо, не волнуйся, Антон Павлович, мы отбили эту атаку, - сладким голоском увещевала его девица.

-И так будет всегда, - мирно ворковала вторая, - сколько бы их не пришло, мы уничтожим их всех и твои покои войдут в историю как одни из наиболее неприступных. Их воспоют в священных писаниях народов бесчисленного множества миров, а когда прибудут наши птички, здесь будут петь птицы, созданные силой магии. Так будет всегда и мы никогда не будем упречны, ибо такова наша сущность.

-Мы знаем, о чем ты сейчас думаешь, - ладным хором проговорили обе и это звучало как песня, повторяемая от начала времен, - мы знаем, что ты смущен и деморализован, ты тщишься вспомнить и по-ученически стараешься усомниться, но знай: за порогом этого созданного силой магии дома нет ничего, кроме воющих гиен и бесконечного множества трупов, покрывающих, как осенняя листва, совершенные безвидные равнины. Ты видишь, что мы посланы Силой и у нас нет никакой слабости - никто не войдет сюда да и не выйдет отсюда - вплоть до самого конца.

Алмазное поле

Алмазное поле, известное каждому, кто с лестницы творения заглядывал во дверцы и оконцы небес, сильно блестит и двигаться по нему тяжело, ноги и руки здесь вовсе бесполезны, привычка визуализации членов может сыграть сразу несколько злых шуток, сплетение которых еще более свяжет странника. Лучше не привыкать к рукам, впрочем это же касается и щупалец, которые кое-кому кажутся - и не напрасно - едва ли не недостижимым идеалом совершенного тела.

Чувство утреннести охватило мой разум в тот вечер, чувство ночной утреннести, в которой шевелились деревья, подобные медовому ветру, несгорающему ледяному огню, наполняющему взгляд пламенем, дающим способность пристрастно видеть и не видеть больше ничего.

За горизонтом стояла усадьба, дом, в котором по стенам стекала патока, я прошел через псарни и оказался на чертовой свадьбе. И длиннорогие чертовки глядели на меня пристально, непоколебимо, пока я не испустил последний вздох, ведь мне больше не нужно было дышать.

Когда-то меня обманули, научив дышать воздухом вместо огня, наполняющего бытие смыслом существования. Я увидел, что ноздри их дышат огнем, а они были мерою красоты, мерою мудрости, мерой морали, во всех трех мирах - в трех кругах - они были первыми красавицами, как деревья, стройнеющие на вершинах в потоках сущностного; я понял, что тоже могу дышать.

Они повели меня за собой обратно через дворы, через чересполосицы вечного сияния, на их устах играли улыбки, их очи светились тем таинственным огнем, который зажигается в глубинах сознания немного беременной калькуттской девы, овевая ту запахом хризантем, хризантем, туманных цветов-загадок, начинающих манить и тогда же отталкивающих, но не здесь, не сейчас, никогда, нигде, не среди полей вечных, дочери которых шли вместе со мной.

Под напором разлетелись доски и каменные стены строений; шестнадцать истошно воющих и гудящих оплодотворенных в моей постели стреляли глазками, я дотрагивался тонкими костянистыми пальцами, костянистыми пальцами до их ослепительных клыков; ароматный живот под моим затылком дрожал, раскаленные ноги щекотали телескопическую шею.

"Давайте еще, еще побольше могущества, еще Великой Силы!" - Жидкое пламя текло, как туманность, подобно морю, разлившемуся через берега и границы. Я вился чувствительными щупальцами, угощая собою великолепных; ладони, сжимавшие щиколотки, сливались с копытами, и череп сливался с животом, я видел тридцатью четырьмя глазами и ощущал Разрушение, Разложение, стучавшее во всех жилах и светившееся, как алмазное поле.

Школа праведности

В свите принцессы есть несколько штатных шутов, по крайней мере долгое время я думал о них так, считая само их присутствие данью целому ряду противоестественных прихотей государыни.

Статичные их фигуры выглядят сурово, высокие, закутанные в мрачные балахоны, с живописными капюшонами, полностью скрывающими лица, они удачно обрамляют картину существования принцессы, как личные ее гвардейцы или же телохранители, безошибочные воины Абсолюта, тайные каратели и подавители всякоего неповиновения.

Но то - в неподвижности, в динамике же их фигуры смотрелись бы иначе, ибо никто из них не сможет сделать шага без того, чтобы не оступиться, не запутаться в полах собственного одеяния, не замахать руками в тщетных попытках восстановить равновесие; с их уст срываются в такие минуты ужасные слова, но это скорее исключение из правил, потому что обычно они мычат или же подражают какой-то птице или зверю из живущих на земле. На пиру они садятся к столу задом, а кушания с ужимками ковыряют пальцами ног, словно и не воины вовсе и не перворазрядные прислужники при дворе, а какие-то ученики, повторяющие заданные им экзерсисы из учебника по антиповедению.

Мне объяснили, что под капюшонами скрываются отдавшие свое сердце принцессе праведники, вытащенные ею из миров творения. И в этом они, кстати, похожи на пробки шампанского. Их называют наиболее последовательными приверженцами ее всенизшести и говорят о том, что они могут воплотить сладострастную мечту об исполняющейся железной воле. Дело в том, что темнота, исходящая от демонической принцессы, ослепляет и в тени ее нет тех границ, что определены живым существам. Давая обет узнать все, что знает принцесса, и получить умения, которые присущи ее модусу существования, адепт с неуклонностью, равной неуклонности демонической воли, движется в направлении своего регресса как представителя рода, к которому он уже в действительности не принадлежит.

Каждый человек обладает огромным количеством ненужных с точки зрения благородного существа умений и знаний, он приобретает бесполезные навыки - бесполезные, впрочем, не только "с высшей точки зрения", но и в относительных временных рамках - по сути дела его умения могут находить прикладное применение только в течение десятка лет, после чего безнадежно устаревают.

Фигуры танца ли, разговорные навыки или знание застольного этикета внушают доверие, пока ты жив, однако, если выйти за грань представлений об относительной временной значимости, мы увидим что-то безотносительное и вечное, быстро уяснив, что все знания и умения человека, укорененные издревле и без остатка растворившиеся в базовых, как кажется, поведенческих инстинктах, не играют для демонов никакой роли, а по важности своей равны случайной пыли, на какую не обращаешь внимания, ступая дальше.

Тот, кто снисходит к истокам и видит принцессу, делает это не ради сохранения житейских перспектив, а с тем, чтобы быть с нею вечно и видеть то, что видит она, дышать вместе с нею в ритме одном, погружаться в безвидные протяженности небытия, как она, и иметь в мыслях не мысль. С этого момента обучение великим знаниям означает забвение рамок, ограняющих кристаллы космологических иллюзий.

Пусть подобно школьнику, заявляющему, что ему не пригодятся эти знания, откажется демоноугодный адепт от изучения навыков и да отречется он от идеи их применения. Тот, кто узнает ненужность всего, что неотъемлемо от бытия собственного рода, сможет подойти сюда и его род будет изменен, и так пусть он идет, положив себе под ноги лжеучителей, не ведающих ничего, кроме жизни и трясущихся над жалкими пожитками, и облачившись в сапожки с бритвенным каблуком, а по дороге пусть собаки лижут его гениталии, и он лижет гениталии собак, и да вознесут уста его гимн мычания и шороха и да не разомкнутся и да не станет он многоязычнее рыбы.

Эти великие блаженные, святые хаотического всенизшества, самые эффективные слуги принцессы, как пустые оболочки сладких конфет растворяемые ее слюною, представляют собой апофеоз инволюции существования, возвращающегося к небытию и к наилучшему статусу ума, они достигли перевернутой верхушки иерархии избранных существ, встав в один ряд с растением - священным аленьким цветком принцессы, и потому на заутрене их ожидают в одно время с нею, в одно время с ее сверстницами, а также с носильщиками пудренницы и гребня, с великолепными буйволами, взглядом которых сопровождается произрастание первопорядка, с буйволицами, опьяняющими их молоком бесчисленные миры, с придворными парикмахерами, с галантерейщиками, с кузнецами, способными в любое время дня и ночи назвать точную пропорцию каждой части тела принцессы, и с черепахами, которых всегда при ней должно быть не меньше дюжины.

Ночь шестнадцати кос

Один учитель со своим учеником как-то раз переходили через пропасть по мосту. Ученик был сведущ в тайных науках, преподанных ему наставником, и сгорал от нетерпения испробовать полученные знания на деле. Когда они достигли середины моста, ученик вскочил на перила и обернулся к учителю.

-Мастер, - сказал он, - я сейчас собираюсь прыгнуть вниз. Пойдемте со мной, если вам дорога истина. Давайте достигнем другой, превосходной размерности и не будем оставаться в плену одного и того же!

Учитель покачал головой.

-Я уже не так молод, чтобы просто так взять и прыгнуть туда. Ты ступай один. - Сказал он и двинулся дальше, оставив ученика на перилах в замешательстве. Немного впереди на мосту находилась закусочная.

Долго ли, коротко ли, ученик прыгнул вниз, потому что уже не мог поступить иначе. Если бы сам учитель забрался на перила, думал ученик, он тоже шагнул бы в пропасть и не повернул назад.

На дне ученика встретили сияния очей, но не сразу, а после того, как он искупался в море слез, которые были настолько холодными, что сводило скулу. В море он попал по случайности, сиганув по старой привычке за борт судна, любезно перевозившего штабеля трупов. Сначала корабль мертвых мотало по реке, затем по каким-то трубам, а там уже и море началось - тут и лопнуло терпение у ученика.

Они были из тех сияний, что живут в темноте, напоевая необозримые каверны миров, как светом, пением напряженных корсетов. Их называют обитательницами шатра Ночи Шестнадцати Кос, дамами Ночи Шестнадцати Коз и просто Шестнадцатью Козами.

В это время учитель сидел в закусочной, куда кстати говоря по совпадению до этого зашла одна из Шестнадцати Коз, которая совершала туристическую поездку и взяла себе тело, позаимствованное из юрисдикции бесконечного света.

-Я позволю себе предложить совершить совместную трапезу. - Обратился к ней учитель. - Чего бы вам хотелось?

-Мне милее всего вот эта расплавленная пылающая смола. - Нежно блеснув глазами молвила козочка и облизнулась, глядя на фарфоровую чашку.

-Нам пожалуйста две порции вот этой расплавленной пылающей смолы. - Щелкнул учитель пальцами кельнеру.

Пока его внутренности сгорали и было слышно, как лопаются, сворачиваясь, всякого рода пленочки и жилы из тех, которых много внутри любого человеческого тела, дама опрокинула чашку и не поморщилась.

Козы-то в ней он и не разглядел, а она, в свою очередь, наконец увидела в нем человека.

Игра в кости

В игре в кости существует целый ряд негласных правил. Что или кто определяется на их основании - побеждающий или проигравший? Этого никто не знает.

Партия игры длится достаточно долго для того, чтобы всякий, кто имел предрасположенность к косому взгляду на других участников застолья, успел его бросить. Что определяется на этом основании? Этого никто не знает.

Один из игроков - самый невоздержанный или воздержанный - опрокинет стол, предъявляя участникам обвинение в жульничестве. К какому выводу придет судейская коллегия или не коллегия? Этого никто не знает.

Прозвучат предположения о том, что кто-то решил съесть вашу костяшку по-честному или в обход. Каким образом влияет это на исход голосования? Этого никто не знает.

Многие хорошие и не хорошие качества продемонстрируют игроки. Терпение и снисходительность, понимание правил и прогноз ситуации на тридцать ходов вперед. Какое из этих качеств вас возвысит, а какое повергнет? Этого никто не знает.

Два или три игрока симпатизируют друг другу и образуют выигрывающее лобби. Как к этому отнесутся другие выигрывающие лобби? Как они посмотрят на те долгие взгляды, красноречивые изгибы губ и грациозные шевеления щупалец? Этого никто не знает.

Я посадил себе на колени красотку, которая жила среди облаков, и наши руки двигали одни и те же костяшки - одновременно туда и сюда. Однажды я увидел, что кто-то из противников поддался, но поддался ли он игре или обаянию нашего святого союза? Этого никто не скажет.

Разделение труда

Разделение труда означает, что в случае, когда адепт обедает вместе с Суккубом, то Суккуб со своей стороны обедает с адептом. Бок о бок или на известном отдалении, выше или ниже, это определяется положением участников трапезы в иерархии. Так же происходит, когда демонопоклонник возлежит с Суккубами, а они в свою очередь возлежат с ним. Бок о бок или на известной дистанции.

Разница в позиционировании участников означает, что их труд, будучи совместным, должным образом разделен. Одним предписывается приносить обет верности, другим источать благоухание, третьим играть на арфе, но, невзирая на то, что труд разделен, о нем справедливо говорят как об общем деле, а о телах - как о соединяющихся, перемежающихся и создающих страшный жар, под которым имеется в виду температура выше абсолютного нуля, но не равная ему.

В настоящее время за догму принято мнение о том, что в разделении труда принимают участие непосредственно Суккубы, а не созданные ими тульпы. (В равной мере справедливо и обратное, то есть что под видом адептов фигурируют не астральные сущности, а телесные мужи). Для доказательства непосредственности Суккубов служит так называемая презумпция низвержения в мальстрим, на которой стоит остановиться подробнее.

В средние века считалось, что радуга всегда находится в земле, где существуют своеобразные ножны, выглядящие как воронка, непрерывно вовлекающая в движение детали окружающей действительности. Было принято полагать, что в воронке находится темнокожая девушка с волосами цвета водорослей, непрерывно мнущая и раздирающая тонкими длинными пальцами куски душ, за что ее называли душераздирающей мулаткой.

Попадая в руки к мулатке, адепты лишались своей души, которая до того момента согревала их тела. Для тех, кто считал все происходящее порождением своего ума, шок становился фатальным и они превращались в полуживые лоскуты, которыми святая дева водоворота украшала свои плечи чтобы скрыть наготу. Те же, кому психопомп успевал дать надлежащие инструкции, целовали мулаткины копыта, сбрасывали покровы души и с закрытыми глазами, созерцающими прекраснозубую улыбку темной девы водоворота, ожидали наступления так называемого вечного холода, который с тех пор становился их основным спутником вплоть до момента, когда на пороге появлялась смерть. Лишь те, которым смерть сопутствовала с самого начала, могли пройти мимо хозяйки мальстрима и достичь дна.

Доказательством непосредственности форм суккубьей теофании в этом эпизоде является то, что мулатка является несчастным морякам во плоти, а не так, как если бы она была воспитанницей оцарапавшего локти и расшибшего в экзистенциальном лабиринте лоб воображения. В дальнейшем это сравнение интерполируется и на Суккубов, заманивающих наиболее удачных претендентов в "мальстрим удовольствий", а на самом деле предлагающих разделить с ними приятный досуг. Достигшие дна знают о том, что скрывается за душераздирающей страстью мулатки мальстрима, почему радуга прячется в земле, как в ножнах, и каким образом проявление равно совершенной пустоте души. Это знание передается им непосредственно во время первого поцелуя вместе со слюной.

Посеять ветер

Тем летом Володя посерьезнел, возмужал. Не узнать стало того веснушчатого сорванца, а впрочем, белобрысым он оставался и до сих пор, но озорные... ммм... глаза озорные заволокло пленкою туманной отрешенности, какая над болотами в заунывные дни тусклое источает ядовитое свечение.

Никак не реагировал Володя на предложения других ребят составить партию для игры в лапту. В то же время расцвел он юношеской ранней красотою, черты лица немного заострились, а волосы стали жестче и непокорно вставали дыбом, хотя сам он выглядел при этом спокойно.

Невзирая на его неземную красоту, девушки отчего-то пугались и, пятясь, бочком обходили, едва не прижимались к стенам, стараясь не привлечь к себе внимания. Было в них что-то от кошачьей грации, с какой ловкое животное обходит собаку.

У одной девушки - ее звали Зинаидой - была только одна нога и она не могла быстро обходить Володю, и бывало как взглянет на него - в глазах слезы, мучение, но сил нет обойти. Девица шипит от досады, скрипит зубами, на лобике выступают крупные капли пота, а подружки уже на другой стороне - помощи от них не жди! Вот и бросалась она на Володю, почти повисала на нем, бледная как известь, и заглядывала в глаза ему, не находя в них никакого ответа, а ножкою невидимой ласкала его бесстыже. Только так и могла она противостоять ужасу, который вселялся во всех, загнанная в угол, лишенная пути к отступлению, она маялась и тряслась, прилепившись к хладнокровно улыбавшемуся небесной улыбкою юноше.

По улице да по всем дворам, когда прилюдное сие вершилось, растекалось чувство обреченности, от которого старики нервно кусали свои заскорузлые ногти, а бабы покрывались густым румянцем и принимались тараторить без умолку, но не могли, однако, полностью замять позорного неудобства.

А случилось вот что. Осенью у Володеньки померли все родные и остался он единственным наследником - не спеша ходил выдаивать скотину, мало-помалу ковырялся по хозяйству да и не заметил, как наступила зима - период веселых посиделок и узорцев на морозном стекле.

Он спал на теплой печи, казавшейся надежной защитой от любых неожиданностей, но однажды пробудился до рассвета в холодном поту и услышал стук собственного сердца. Он осмотрелся вокруг и увидел пустую избу, потом заглянул в темный провал между печью и стеной - но и там было пусто. За минуту до этого он находился в точно таком пустом сне, пожалуй что и в темноте, которая, в отличие от сна и яви, принадлежала не нашему миру. Был он где-то там за завесою, когда ощутил на сухих обкусанных губах поцелуй - долгий, влажный и зовущий.

Его душа метнулась в одну сторону, в другую в поисках световых пятен... следов звериных, которые ночью остаются на стенах, на потолках, на мебели, - она вилась и билась тревожно о стекло смерти, пока не нашла лазейку, а найдя ее, стремглав понеслась навстречу чему-то знакомому. И все то время, пока душа его летела обратно, Володя ощущал на устах поцелуй, а открыв глаза, насилу оторвался, задышал, отпрянул от темной щели промеж соломенным матрацем и стеной, в которую сонный вжался натекшей щекою.

"Но это еще не конец." - Вертелось у него в голове, пока он шарил вокруг в поисках... в поисках чего? Никто не знает, в поисках чего он шарил вокруг себя в ту ночь, в другую, в следующую, и для чего ходил со свечою в сени, для чего дрожащими руками дотрагивался до собственного лица, заглядывал для чего-то в кладовку, а там постоит бывало над кадкою огурцов, вдыхая этот соленый запах, а потом пойдет во хлев, поглядит на животных, жующих что-то в жаркой темноте, а после направится вокруг избы, присядет на завалинку с папироской - хорошо на завалинке в утренних летних сумерках, когда вокруг свежесть молодых побегов и тихо-тихо ползет туман, щелкают птицы и начинают просыпаться насекомые.

Каждую ночь с тех пор точно как часы швейцарские безотказно вскакивал с печи Володя, исторгая из глубины горла не то стон, не то выкрик. И выбегал он на улицу, спрашивал у стариков, не видели кого выходящим из избы, но тихо старческие головы клонились долу, только бы не отвечать. Страшен и красив бывал Володя в утренние часы - с горящими глазами, в поту, с лицом тронутым грезами.

А однажды он перестал выбегать. День проходил за днем, вот уже целую неделю не видно Володи, словно вымерло все в жилище у него - ни звука, ни запаха не просочится из-под ставень. Пролетела декада - и когда он наконец вышел, то выглядел как тот человек, который получил ответ на давно мучившие его вопросы, словно бы путешествие его долгое завершилось и вот на этой станции он сошел. Но сдается, что кроме ответов Володя получил и кое-что еще.

"Вы ведь ни о чем не знаете, верно? Вы не видите, что находится вокруг?" - Спрашивал он то у продавщицы в сельмаге, то у мужиков в трактире, и от того, как он задавал свои вопросы, делалось не по себе, и даже вовсе не хотелось отвечать. Не по годам умный огонек вспыхивал в его холодных глазах, как если бы он изучал каких-нибудь насекомых или интересовался бытом только что открытого племени дикарей.

В трактире пьяные не оценили любопытства Володи и стали собираться в круг, но после того как постояли так - в кругу - набычившиеся и смертельно бледные, без возражений разошлись, как будто кто напомнил им, напомнил о том, что каждый из них в глубине своего мозга знал и уже где-то видел.

Те, которые не пожелали отойти с его пути, как-то так вышло что померли, как будто пальцем Володенька поманил... а может указал или еще чего - кто знает, как оно было на самом деле? Шел человечек в сумерках, шатался да березоньку обнимал, а потом лег на землю и перестал быть - стало быть, скоропостижная смерть. Бывает, да? А что насчет темных силуэтов, которые иным представлялись волками, другим двуногими необычайной грации, прям-таки неземной, они прыгали из тени в тень... но какая же тень ночью? Стало быть, они не прыгали, а рыскали, хотя может и просто так, не скрываясь, шли по делам своим.

Кто еще их видел? Кто еще слышал их полные невыразимой тоски - тоски ли? - песни, если это были песни, и путал их слезы с блеском звезд? Кто еще думает, что они пожирали реальность, явившись в результате чудовищного, противоестественного акта, перешагнув порог вслед за душою Володеньки? У кого еще сложилось такое ощущение, что за закрытыми ставнями там долгими ночами происходило нечто настолько необратимое, что можно сразу же забыть про мир, в котором мы жили еще прошлой осенью? Право, не знаю.

Но кто бы перешагнул через суетность вопрошаний своих и заглянул в душный мрак, посмотрел на то, как ходит там Володя, по струночке балансирует, строго-строго всматривается, выгоревший от страха, полоснувшего по нему, спокойный, внимательный - один неверный шаг и оступишься! - а нельзя оступиться, ибо сильны как смерть объятия, яростны поцелуи и бесконечно смертельны фигурки, которые переставляют в темноте.

Скажи "раз" и на раз ты умрешь - скажи "два" и расти трава - скажи "три" и проснешься в июльском лесу, мокрый от росы - скажи "четыре" и меня нету в целом мире - скажи "пять" и иди искать - скажи "шесть" и надо-же, я есть - скажи "семь" - останусь насовсем - скажи "восемь" и мы есть попросим - скажи "девять" - ветер посеять.

Пустыня ужаса

Демоны научили меня, как разорвать родовою связь - и вот я больше не принадлежу роду людей. Вина, тяготящая меня, теперь принадлежит только мне.

Я пришел в подземелья Небесной Калькутты, чтобы поцеловать вашу милую мордочку и подержаться за лапки. Как хорошо оставаться в вашем присутствии!

Вся надежда на то, что позволите мне посадить в бесплодной пустыне моего ужаса одно зернышко освобождения, семя легкого прохладного ветерка и студеных вод среди иссушенности.

Я снова гляжу в ваши бездонные черные глаза, а вы стреляете ими и из гортани вашей слышится пение далеких минаретов и знойных полей.

Пойдемте же, возлюбленный друг, выйдем к обрыву, постоим над бездною и сольемся потными горячими извивами душ наших и наших бесконечно взаимовыгодных тел, чтобы окунуться в смолистые воды Хаоса и затаиться в темной ночи черным огнем, звучащим как полузабытая, далекая арфа в ногах и руках Абсолюта.

Членистоногие красотки

Блудницы из предместий - членистоногие красотки, при встрече с которыми все живое застывает в сладком изнеможении, они не склонны к иносказаниям и недомолвкам, однако их язык кое-кому не по нраву. Глупцы отрицают прелесть их языка и тем самым подписывают себе смертный приговор. Впрочем, есть вещи и похуже смерти.

Например, когда животное, осоловело урча и вращая расшатанными глазами, одними губами поедает черную, холодную сливу, что в конце октября одиноко произрастает среди потрепанного великолепия садов и парков этой страны.

Оно проедает не только свое, но и всемирное прошлое и будущее. Эта безмозглая тварь в упор не видит лежащего перед ней холодного, безысходного пути. Так как же она может выносить компетентное суждение относительно языков?

Никак. Это совершенно невозможно.

Позвольте поделиться одним наблюдением, сделанным в долине смертной тени. Вот полуобесчещенные женщины понуро танцуют в саду. Их груди в синяках. Вытаращились из лифчиков соски, которые едва ли освежат парным молоком утомленного путника, что разбил здесь свой скромный лагерь.

Да он и не стал бы пить. Отказался бы не потому, что в мире умерших не рекомендуется разделять трапезу с тамошним контингентом. А скорее потому, что хотел бы чего-то другого, несравненно лучшего. Знаете, как если бы не глядя взял бутылку и, сделав глоток, с отвращением убедился в том, что хлебнул растительного масла вместо нектара, который услаждает гортань.

Правда в том, что нектар находится в юрисдикции красоток, которые идут вместе с нами. Они - истоки полноводных рек, озер и океанов несказанного нектара. Пластины их экзоскелетов подобны дивным украшениям, которые выкованы из вороненой стали - сработаны лучшим кузнецом. В ажурных узорах мерцают таинственные письмена и плох тот мудрец, который не вставит монокль, чтобы их рассмотреть. Расмотреть, чтобы понять. Понять, чтобы себя убить и снова воспроизвестись на той стороне, пройти по жарко натопленным палатям, пересечь анфилады и лоджии, а затем низринуться во внутренние области звезды.

Там, в плавильном горне, где нет ни протона, ни электрона, он предстанет перед любвеобильным судом милашек и душек, слыша грозовой приговор которых, отметит, запишет на манжетах, чтобы не забыть, следующие слова:

"Зачем нужно было так долго откладывать? К чему я сомневался? Почему глядел в пропасть, надеясь на то, что уже завтра трансформируюсь в некую крабовидную туманность и буду парить среди водопадов бездны, уничтожая врагов силой мысли, зачем было ждать до завтра, если это следовало сделать сегодня? Немедленно испепелиться в черном каббалистическом огне мне не позволяло ложное чувство ответственности за созданный космос. Но я ошибался, ведь нет никого, кто был бы в ответе, и весь космос принадлежит хаосу."

У калькуттского рубля есть две стороны - одна из них остужена до абсолютного нуля, другая же отменно раскалена. Вопрос в том, какую из них выберете вы.

Другие материалы по теме:

Донна Изабель - документация по странному делу отца Отто
Священник и дьяволица - что может пойти не так? На самом деле ничего...
Ипостатическая, но не замена, демоническая, но не уния
Воспользовавшись четками, я воплотился в Бездну
История галантерейщика-дауншифтера из Калькутты
Великий Мастер из Калькутты совершает дауншифтинг и снисходит к началам Хаоса...
Уния
Заметки о демонической унии, альянсе и мезальянсе...

Донна Анна

Материалы

Новое

О сайте

Поиск по сайту

Donna Anna Org. (DAO.), 2003-2019